Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Протоиерей Алексий Новиков рассуждает вместе со скептиком о настоящем и будущем нашей русской деревни. Если скептик и пессимист уверен в том, что ничего, кроме уныния, тоски и печали, от взгляда на в очередной раз умирающее село не возникает, то отец Алексий настроен по-христиански оптимистично: даже в тяжелейших испытаниях, которые переживает (дай Бог, переживет) деревня, можно и нужно, по его убеждению, найти повод и возможность смотреть на окружающий мир пусть печальным, но – добрым взглядом. И добрым сердцем.

Наша деревня Наша деревня

Возражения скептику

– Отец Алексий, сейчас я буду говорить с вами как скептик, пессимист. Тоска русского умирающего села. Часто даже сама погода подсказывает – жизнь в деревне вполне оправдывает такой вид наказания, как ссылка. Тоска, хмурое небо, плохой урожай, ненужные антенны, телевизоры вместо икон и – пьянка. Унылое умирание русской деревни. Делать здесь больше нечего. Наблюдать, как умирает село – так себе удовольствие. Пустые храмы, безработица, унылый лес... Руки опускаются, и ни о каком будущем, тем более светлом, русской деревни речи нет вообще. Прав ли унылый скептик? Что вы, сельский священник, можете возразить такому человеку?

– С одной стороны, возразить нечего. Все так. А некую «потемкинскую деревню» с развесистой клюквой ни желания, ни смысла расписывать нет.

Но тем не менее должен, и очень даже много могу возразить! И как сельский, и как священник! Реквиемов деревне создано много, и в прозе, и в стихах, и в кино, но мы же с вами – реалисты, люди действия, давайте просто поразмышляем.

Из вашего пессимистического пассажа самые важные слова следующие: «наблюдать, как умирает село – так себе удовольствие». Согласитесь, что в принципе наблюдать, как что-то или кто-то умирает, и при этом бездействовать – мягко говоря, недостойное занятие. Попытаемся разобраться, у всех ли опустились руки, или кто-то ведет себя иначе, и если иначе – то как.

Говорить буду только то, что знаю, про свою округу. После травмы, полученной в аварии, путешествую мало. Для начала почти по всем пунктам:

Ссылка – только для того, кто не любит деревенской жизни. Для меня деревенская жизнь, как для братца Кролика – колючие кусты, в которые он умолял не бросать его братца Лиса («Сказки дядюшки Римуса»).

Тоска – она и в метро тоска, и в «офисе», и на городском диване, она – от неудовлетворенности, с которой в городе человек так сроднился, что порой принимает ее за добродетель: «всегда желать большего».

Хмурое небо – хмуро у нас на душе, а не в небе. Если наши мечты неожиданно становятся реальностью, то самое хмурое небо не в силах омрачить нашу радость.

Гроза близко Гроза близко

Плохой урожай – а хорошим он бывает только тогда, когда о нем по ТВ расскажут? Зона рискованного земледелия всегда требовала от огородника и садовода посильного труда. Посадил 1,5 ведра картошки, собрал 41 ведро. Спрашивают: какой сорт? Отвечаю: да у вас же брал семена! – Да как же так? Как же ты сажал? – А я после посадки святой водичкой участок окропил. – А-а-а… Понятно… А мы с матюгами сажали…

Ненужные антенны – моя изба в какой-то информационной яме находится. Года два жил вообще без связи. Нелегко, скажу я вам. Теперь мобильная связь есть – но только с антенной, причем телефон лежит около самого усилителя. Интернета вообще не было, даже мобильного. Когда стало ясно, что без него не обойтись, пришлось установить спутниковую антенну и ежемесячно раскошеливаться, так что ненужными никак не могу их назвать.

Телевизоры вместо икон – у нас почти у всех они не вместо, а вместе с иконами, в красном углу. Это, конечно, не лучший вариант, но в большинстве городских квартир икон действительно нет.

Пьянка – у нас ее практически не стало. Меньшая часть пьющих, как у нас в деревне говорят, «закодировались» или сами «завязали». Почти всех пьяниц и тунеядцев Господь прибрал. Последние воспринимаются как исчезающий вид, я так к ним и отношусь – берегу.

Унылое умирание – наш маленький приход «молодеет» и потихоньку растет. Больше стало младенцев.

Делать нечего, безработица – про себя я уже говорил: работы (дел) хватит на десять жизней. Присоединяйтесь! Рабочих (бюджетных) мест, в привычном понимании этого слова, мало, и они все заняты. Некоторые работают на лесозаготовках, кто-то живет натуральным хозяйством (мясо, молоко, картофель, мед…).

Кто не чувствует красоты тварного Божьего мира, тому тяжело познавать Промысл Божий

Пустые храмы – причащаю на воскресной или праздничной литургии примерно от 20 до 30 человек, в будни – десять. Одному мне только-только в пору управиться. Без зарплаты (многие почему-то уверены, что нам, деревенским, платят зарплату, а храм восстанавливать помогает Патриархия, в крайнем случае местная администрация). А до пенсии, когда я начал служить, 15 лет оставалось… Сейчас два года осталось, и жив, слава Богу.

Унылый лес – это совсем не про меня. Я с детства рисовал, а было время, когда живописью кормил семью. Осень – живописнейшее время. «Унылая пора, очей очарованье…» и т.д. Чем лес «унылей», тем он сильнее просится на холст или бумагу. Кто не чувствует красоты тварного Божьего мира, тому тяжело познавать Промысл Божий.

Нет (светлого) будущего – думаю, что жить надо настоящим. Скажете, лукавлю? Нет, и если заблуждаюсь, то искренне. Прошлого (в определенном смысле) нет, потому что оно уже прошло, будущего (в определенном смысле) тоже нет, потому что оно еще не наступило. Мы с вами живем настоящим и в настоящем. Полистаем святых отцов – и там найдем подтверждение этому простому факту. Насчет «светлого» – очень относительное понятие. Мне, когда я маленький был, всерьез «светлое будущее» обещали. Родители мои, дедушки, бабушки его строили…Что получилось – сами знаете. Как для пастыря, нынешнее время жизни для меня очень светлое: Церковь не гонима, свободна, врата отверсты. Не надо, чтобы отслужить литургию, занавешивать ночью окна одеялами и расходиться под утро по одному, чтобы не арестовали. Как-то мы об этом не думаем совсем… Нашей с вами вере очень мало испытаний выпало, щадит нас Господь и Свет Свой подает в изобилии, с избытком. Светлое время!

Хитрости жизни без уныния

Священник Алексий Новиков Священник Алексий Новиков

– Есть ли такие, которые преодолевают уныние и остаются жить здесь? Как это получается, почему? Благодаря кому?

– Конечно, есть. Очень даже остаются. В наших глухих деревнях. И давайте сразу оговоримся, что уныние борет и горожан, и успешно борет. На нашем приходе – молодая крепкая семья из Москвы, постоянно живут 6 лет, четверо детей, трое родились в деревне. На соседнем – большая семья из трех поколений с Урала, и еще три дома заняли люди с Магнитки (экология!), они еще раньше приехали. Недавно приехала молодая пара из Уфы. Уезжать назад никто не собирается. Наоборот, недавно одному горожанину экскурсию по продающимся домам проводил. Смотрите, соберетесь в деревню, а все пустые дома уже заняты!

«Не стоит село без праведника» – так говорили раньше. А кто мешает сейчас так сказать? – Ну, – скажете, – где же ты праведников столько наберешь? Сел-то, деревень вон сколько умирающих! – Давайте праведность на Божие усмотрение оставим, и тогда я так скажу: «Не стоит село без мужика». Если в современной глухой деревне (как наша, к примеру) есть хоть один самостоятельный мужик, деревню можно назвать живой! И этим мужиком вполне может стать переехавший из города. Будет и дорога расчищена зимой от снежных заносов, и электролинию отремонтируют после урагана, и дрова наколоты, и усадьба вспахана, и в больницу он, если надо, отвезет, и могилу выкопать поможет. Это так и есть в реальности, и это – по-Божьи!

– Прошу доказательств, батюшка. Обоснуйте, пожалуйста.

– Неподалеку есть деревня, в которой живет пара, им хорошо за 40, дети выросли, уехали, и еще одинокий дед. Так дед этот усадьбу свою мотоблоком по осени сам обработал, а ведь ему 92!

Другой дед держал пчел. Предвидя ослабление физических сил, он говаривал: если что – к пчелам на четвереньках поползу! И что вы думаете – пополз, когда ходить не смог.

Хотя не секрет, что в современной деревне есть и женщины, от безысходности со всем этим отлично справляющиеся. Ну, нет мужика – что делать? Самой надо поворачиваться.

– Глухие деревни. Недавно читал публикацию о «выживании молодой священнической семьи в умирающем селе». Так называемое «умирающее» село (цитирую) «хоть и тонет в безработице и алкоголе, но люди массово не уезжают, местные больница, школа, садик работают». Кроме того, «умирающее» село расположено как раз по пути в благословенную Оптину, в 20 км от паломнического центра мирового значения...

– В нашей округе садика давно нет уж и в помине, больница закрылась много лет назад, так называемые СПК (бывшие совхозы) обанкрочены, и их комбайны порезаны на металлолом, в алкоголе, как я уже сказал, тонуть практически некому.

Стекла в домах целы, занавески на окнах, цветы в палисадниках… И ни души

– Продолжу цитирование: «“Вернуть бы и парней, которые на корточках сидят у Дома культуры с пивом”, – говорит молодой священник».

– А у нас уже у ДК некому так сидеть. Есть разница? А ведь мы свою округу, свою деревню умирающей не называем! Мы живы и хотим жить!

На мой взгляд, умирающая деревня – это та, в которой уже никого не осталось, но еще есть электролиния, не снятая «охотниками» за цветным металлом. Я видел такие. Стекла в домах целы, занавески на окнах, цветы в палисадниках… И ни души. Ни петух не пропоет, ни кот не пробежит, ни собачка не залает… Как после нейтронной бомбы. Как в Простоквашино: дома свободные – живите, кто хотите. И все-таки ее можно оживить.

А вот если электролинии уже нет, тогда это практически мертвая деревня. Таких тоже много.

– Снова продолжу цитату: «Чтобы люди в храм пришли, нужно, чтоб он и смысл жизни давал, и помогал элементарно выжить. Тогда люди преобразятся, тогда все село преобразится. Нужно развивать социальную деятельность, а для этого нужны средства. Будем искать…».

– Я одного не понимаю: зачем их искать? Это что – грибы, что ли? В мегаполисах средства всегда были, есть и будут. Разве нельзя православному сообществу мегаполисов сорганизоваться и поделиться (по слову Спасителя) с провинцией, дать глоток воды смертельно раненой и умирающей русской деревне? Или у нас тех, кто о деревне, о своей малой родине, хоть иногда вспоминает, уже не осталось? Доподлинно знаю, что генеральный прокурор, например, о своей родной деревне заботится. Да, не из каждой же деревни вышли сенаторы, генералы и т.п. Ясно также, что далеко не все «выходцы» получили христианское воспитание, подразумевающее помощь нуждающимся. Но неужели среди православного народа мегаполисов нет личностей, печалящихся о деревне? Получается, что «верхи» напрочь оторваны от «низов» и не понимают друг друга не только в светской, но и в православной среде!

– Везде и всюду – только о Москве. Ну, еще о Крыме. Как будто другой России не существует. Посмотрите на карту нашей страны: что там, за Уралом? За Енисеем? Пустыня! Городов – и то «кот наплакал»!

– Пессимистический пассаж ваш, слегка отредактированный, можно с успехом применить и к городской жизни: жизнь в городе вполне оправдывает такой вид наказания, как ссылка. Тоска, хмурое небо, плохие (искусственные, синтетические, поддельные) продукты питания, рекламные баннеры на домах (можно: гаджеты поголовно у всех в руках), телевизоры вместо икон и – пьянка с наркоманией. Унылое умирание русского города при полной, но обманчивой, внешней видимости его процветания.

Что ждет молодого человека, уехавшего из нашей российской глубинки, из нашей глухой деревни в мегаполис? Работать на износ, чтобы потом почти все заработанное отдать за учебу, одежду, парковку, съёмное жильё, коммунальные услуги, ипотеку и другие кредиты, за лечение – и все ради того, чтобы купить подержанное авто или раз в год съездить на пару недель в Турцию (в кино, музей, филармонию сходить некогда или сил уже вечером нет, в воскресенье надо отоспаться, какой уж тут храм). Его выжмут, как лимон, и в сорок пять он станет никому в этом мегаполисе не нужен (если к тому времени еще здоровье останется), и вернуться будет уже некуда, деревня его к тому времени умрет! Но он-то этого не знает!

Видите, даже пострашнее, чем у вас про деревню, получилось.

Смертельная прописка

– Точно. Продолжим кладбищенскую тему. Сельские кладбища – страшная картина: они молодеют. Через могилу – молодые мужики. В чем причина? Как спасти положение, на ваш взгляд?

– Наше кладбище давно уже не молодеет. Молодыми в деревне умирают в основном пьяницы, а в нашей округе они практически все уже переселились в вечность. Последние годы отпеваю только пожилых, среди них, кстати, много долгожителей. На днях бабулю 85-летнюю проводили в вечность.

Это проблема не просто государственного масштаба – это настоящий геноцид

Не видящему смысла жизни, не имеющему работы (негде зарабатывать!), не обретшему Бога и не старому еще, не имеющему пенсии человеку остаются два пути: уезжать в поисках лучшей жизни или «калымить» (вскопать соседке огород, расколоть и сложить дрова… оплата – бутылка алкогольного суррогата). «Технический» спирт, 5-литровые баклажки очистителя с ласковым названием «Максимка», «Боярышник», и прочие подобные «маленькие радости» давно получили в деревенской глуши «постоянную прописку». За этими суррогатами стоят «большие» люди с большими деньгами. Бизнес еще тот! Это проблема не просто государственного масштаба – это настоящий геноцид.

Если на месте каждой исчезнувшей деревни поставить поклонный крест, то Россия будет представлять гигантское кладбище деревень, которое неумолимо молодеет. Есть карта нашей округи 1929 года, на ней – сотни деревень, одна на другой, в буквальном смысле слова. А сейчас их, живых? – на двух руках пальцев хватит, чтоб сосчитать, а от остальных одни названия остались…

Предложили: «Напишите что-нибудь о просвещении селян». И я вдруг почувствовал, что та деревня, которая мне дорога, с ее тоской, хмурым небом, пьянкой и могилами молодых мужиков – действительно никому не нужна. Гораздо приятнее читателям дать пищу к размышлениям о «просвещении, смирении, спасении, воздержании» и т.д., нежели соприкасаться с этими отвратительными, но, увы, реальными атрибутами деревенской жизни. Но ведь не обязательно же быть врачом, чтобы понимать, что тяжелая болезнь зачастую сопровождается неприятным запахом от больного, рвотой, гнойными язвами и т.п. Слова «просвещение селян» меня не просто задели, а отрезвили (пишу это без всякой улыбки). Во-первых, по ассоциации сразу вспомнилась реплика Фарады: «Селянка, хочешь большой и чистой любви?», а во-вторых, о каком «просвещении» вообще может идти речь, когда скоро вообще некого будет просвещать, не останется людей? У нас нередко утром выходишь и видишь на дороге следы не человека или машины, а лося, кабана, волка, а то и самого «хозяина» – медведя. Вот так тайга приходит на смену бывшим сельхозугодьям, сосны да березы, бурьян, бредьё и всякий хмызник заняли некогда сенокосные луга и пашни, кормившие не так давно миллионы людей…

Кого унижает нищета?

– …И ко всему этому давайте добавим нищету сельского прихода. Только не говорите, что всё хорошо! Или, быть может, именно бедность (не нищета, а бедность) и помогает укреплению церковной общины, делает людей действительными братьями и сестрами во Христе?

– Все без исключения наши прихожане – люди весьма скромного достатка. Растлевающего воздействия богатства, избытка, роскоши никто из нас не испытывает. Те, кто имеет возможность, помогают нуждающимся, делятся по заповеди. В деревне это просто происходит. Амбиций особых нет ни у кого, и, конечно, это приход укрепляет. Он, как и наша деревенская школа, маленький, «семейного» типа, так сказать. Радости и скорби общие.

При нынешнем культе комфорта, сытости, покоя, обеспеченности нищета выглядит совсем не так, как в XIX или даже в XX веке. Без хлеба никто не сидит. Но ведь сегодня у нас другие запросы! Помогает нищета? Вряд ли, а вот унижает она современных людей совсем не так, как тогда.

Митрополит Вениамин (Федченков) Митрополит Вениамин (Федченков) Почему «унизительная»? Обратимся к книге митрополита Вениамина Федченкова «На рубеже двух эпох», в которой он так описывает дореволюционное время:

«…Про себя я не могу сказать, что мы голодали. У нас всегда была корова, а иногда и две, и они были нашими кормилицами. И доселе осталась у меня любовь к молоку. Правда, мать всегда снимала с горшков сливки на масло: все нужно было продавать, а мы пили «снятое» молоко, и ему рады. Зато по воскресеньям, после обедни, вдруг на столе самовар, пышечки и сливочки. Роскошь. А кроме молока всегда уже было довольно хлеба. Какой чудесный наш русский ржаной хлеб: вкусный, твердый (не как американский «ватный»), «серьезный», говорил я потом. Мать раз или два в неделю напекала шесть-семь огромных хлебов, фунтов по 10-12, сколько вмещала печь наша. Потом ставила их ребрами на полку на кухне. И мы знали, что самое главное, «хлеб насущный», у нас есть, слава Богу. Бывало, проголодаешься, и к матери:

– Мама, дай хлебца! (Не хлеба, а ласково – хлебца.)

А как мы почитали его! За обедом Боже сохрани уронить крошку на пол. Грех! А иногда отец за это и деревянной ложкой по затылку слегка даст: на память… И доселе (владыка почил о Господе в 1961 году) я берегу хлеб, не выбрасываю, подъедаю старый, сушу сухари: лишь бы ничего не пропало.

Деревенские ребята (владыка был из семьи «дворовых») еще больше нас тоже жили хлебом… И иногда слышится мне, будто по всей необъятной России чаще всего слышалось:

– Мамка, хлебца!

Но, повторяю, мы были довольны и этим. Другой жизни не знали, а хлеба тогда было вдоволь. После узнали и настоящий голод. Это уже во время революции. И тогда я еще больше понял, что такое хлеб!»

Кого из нас сейчас волнуют эти строки о хлебе? Теперь нищета для города – это наши деревенские «жигули»… Они теперь у всех (пьющих, повторюсь, у нас практически не осталось – кто «завязал», кто помер). Но мы же на город равнение держим! Совсем другое дело – «Нива-шевроле» или «Патриот»! А еще лучше – «Дастер». А хлеб в магазине или в автолавке черствый – брать не буду! Дождусь свежего.

Больше скажу. Давно налажен бизнес по продаже по дешевке просроченного хлеба из мегаполиса. Привозят на машине, разгружают у перекупщика, а он уже мешками, с небольшой наценкой продает на корм скоту тем, у кого корова, поросенок, коза, куры…   Как вам такое отношение?

В нашей школе сейчас 17 учеников. Одна многодетная семья уже купила дом в райцентре – это уже минус 4, вторая тоже собирается уезжать – это еще минус 3. Основная причина отъезда – отсутствие работы, и как следствие – унижающая их нищета, причем это не пьяницы! В этой, второй, семье пятеро детей: старший в армии, двое в школе и двое младенцев, у мамы в связи с этим трудового стажа нет ни одного дня, а папа работает в лесу; в прошлом месяце лес «хороший» был – заработал 40 тысяч, а в этом месяце лес «плохой» – получил только 18. Ну и как на них прожить, даже при своей картошке? Арифметика простая: если закроется школа – это минус 14 рабочих мест, и всей нашей округе «хана» – детей учить негде будет, значит, и приезжать сюда к нам с мыслью рожать их здесь уже никто из молодых не станет… И окажемся мы «маргиналами» в полном смысле…

В Простоквашино или в Пхукет?

– Может быть, имеет смысл вспомнить наших «деревенщиков»? «Бегство в деревню» – возможно ли оно сегодня? Без вреда для души? Те-то «убегали», когда деревня худо-бедно, но жила еще. А сейчас? Сегодня дети даже не знают, как выглядят коровы с козами – что уж говорить о возможности жить в деревне?

– Деревня в определенном смысле будет жива всегда, пока на планете есть люди. Она и в нынешнем униженном, разрушенном виде будет нужна им. Разным людям для разных целей, еще скажу об этом. Ну, а бегство – как-то мне слово это не внушает доверия! Помните фильм «Бегство мистера Мак-Кинли»? От себя не убежишь, а вот осмысленное переселение, как у многих из нас, живущих здесь, вполне оправдано.

Нас, детей, помню, традиционно отправляли к бабушкам в деревню, а не в Турцию или в Дубай (Доминикану, Пхукет и т.д.). Почему не написал: «к дедушкам и бабушкам»? А потому, что по моим и многим другим дедушкам того поколения Великая Отечественная война катком прошла железным, вот и стали родители говорить ребёнку: поедешь в деревню к бабушке. И, кстати, помню, именно в деревне, летом, мне тоже ложкой по лбу за столом иногда попадало. Действует железно.

Но город, его амбиции, его престиж и прочие «преимущества», «привилегии» берут свое. Не хотим быть хуже других – даёшь Турцию! Поэтому в мегаполисах и появляются мини-зоопарки, в которых малышам их родители показывают невиданных зверей и птиц: козочек и овечек, кур, петухов и гусей – весьма успешное в коммерческом плане изобретение! Летом одна гостья – юная жительница мегаполиса – понюхав растертые в пальцах листики речной мяты, с искренним удивлением спросила: «Ой! А это что, жвачка?»

Да, деревня без мычания коровы и задорного петушиного кукареканья как-то не очень представляется… А ведь скоро станет не к кому привозить деток! Деревня ХХ века, не говоря уже о XIX-м, просто исчезла. Жалкий остаток ее исконно общинного уклада – того образа жизни, который веками сохранялся на Руси, – испаряется на наших глазах, как воспетая Василием Песковым капля росы в солнечный июльский день…

Возможность жить в деревне и желание жить в ней – разные вещи. Почти все, кто приезжает в деревню из мегаполиса в отпуск в гости (дети, внуки), говорят: «Как у вас тут хорошо! Воздух, природа, река! Благодать!» – «Так оставайтесь, живите, вот дома пустые стоят, и будет эта благодать и вашей тоже». – «Нет, мы завтра уезжаем в Египет (в Турцию, Сочи и т.п.)».

И потом, в деревне же надо трудиться!

Друзья рассказывали, как общались с юношей – агентом по недвижимости. У его родителей дом за городом, участок большой, воздух, озеро… «И что ты к родителям в деревню на выходные не поехал?» – спрашивают. Отвечает: «А я вообще там всего раз или два был». – «А что так?» – «Не нравится контент!» Слово-то какое (по-русски: «наполнение, содержание»)!

Наш прихожанин, у которого по-крестьянски крепкие, длинные руки, продававший в райцентре на рынке картошку, с улыбкой рассказывал, как подошедший пожилой покупатель говорил своей супруге про его товар:

– Вот эта картошка точно своя, домашняя!

– Почему?

– А потому что руки у продавца до колен оттянуты!

Сейчас труд не в почете. Вот что недавно нашел на «просторах» Интернета:

«Вы живете или собираетесь жить в деревне, загородном доме, на даче? Вы понимаете, что город с его ритмом и суетой – не ваше будущее? Вы хотите жить в гармонии с собой и с окружающим миром и при этом зарабатывать деньги? Заходите в нашу онлайн-деревню, получайте нужную информацию от экспертов и друзей, делитесь проблемами и их решениями, приглашайте в свою деревню тех, кто только решает вопрос о переезде (…). Что мешает российским людям построить ту деревню, в которой жить будет комфортно, интересно, перспективно? Как это сделать? Каковы наши представления о комфортной жизни вне города? Обязательно ли чем-то жертвовать, чтобы жить так, как тебе хочется, там, где тебе хочется? Ответы на эти вопросы мы будем искать вместе».

Прочитаешь такое и будешь думать: как все хорошо и просто! Действительно, а что мешает? Да ничего! И поеду! И построю! Предупреждаю – просто только читать такие строки, сидя на удобном стуле.

«Табель о рангах» для русской деревни

– Кто же живет в сегодняшней деревне?

С небольшой степенью условности можно разделить нас на следующие группы.

«Местные»:

Доживающие, не желающие уезжать (это группа самая многочисленная; в основном это патриоты, любящие свою малую родину, свое деревенское кладбище, работающие в «бюджетной сфере»: в школах, медпунктах, магазинах, почтовых отделениях, в небольших совхозах – если они еще где-то остались; по большей же части это неработающие пенсионеры, молодежи очень мало).

– Желающие уехать (в более крупное село, в райцентр и т.д., вплоть до мегаполиса – у кого какие возможности обеспечения жильем) и пока работающие «на стороне» (вахтовым методом, на «халтурах», «шабашках» и т. п.; это люди молодые и среднего возраста).

Приезжие:

Православные (нормальные верующие люди, реально осознавшие для себя гибельность жизни в городе; зачастую это целые семьи, часто – многодетные; они – там, где есть храмы).

«Квазиправославные» (ждущие со дня на день апокалипсиса, живущие замкнутой общиной типа секты, не поминающие Патриарха, или «отшельники» вне социума – без паспортов, без денег, без электричества, «при лучине», на подножном корму – сныть, крапива и т.п., грибы, рыболовство (охота – редко), копающие землянки, непригодные для жизни…).

Диалог для примера:
– Ну как, сошел благодатный огонь?
– Да!
– Эх, придется опять репу сажать! (В смысле: «Эх, сорвалось! Конец света откладывается, огород опять разводить, чтоб жить дальше»).

Живущие экологическим туризмом (обеспечивают туристов жильем, баней «по-чёрному» и прочей деревенской «экзотикой», едой из русской печи – вплоть до полного пансиона, разрешают взять лопату и поработать на огороде, подоить корову, запрячь коня и прокатиться на нем, покормить страусов, павлинов, волка в клетке и т.п.).

«Собственники» (состоятельные люди, имеющие охотничьи хозяйства со штатом егерей, озера, огороженные высокими заборами, просто частные владения со шлагбаумами, охраной, видеокамерами и запрещающими простым людям вход и въезд предупреждающими надписями).

– «Выживальщики» (считающие, что третья мировая война и ядерная «зима» не за горами, и к этому планомерно готовящиеся; некоторые переоборудуют свои дачные домики в бомбоубежища, другие уезжают на постоянное жительство в глухие деревни, третьи копают землянки вдали от жилья, в которых можно жить по полгода и более; они обучаются навыкам выживания, изготовления луков и стрел и т. п. и владения самодельным оружием, метания ножей, создают запасы провизии, одежды, снаряжения, автономных средств связи и всего необходимого для выживания в сложных условиях, в местах, мало посещаемых людьми – в глухом лесу, в горах и т.д. и т. п. – их много, число их растет).

Нео- и просто язычники (в основном это так называемые «родноверы») – явно коммерческая секта с нечистоплотными намерениями; периодически они собираются в глухих местах, на красивых лесных озерах, устраивают «радения», прыгают через костер, купаются голыми и т.п., возможны и всякие непотребства; соблюдают конспирацию.

«Маргиналы» (случайные люди, выброшенные на обочину жизни, которым некуда деваться: пропили квартиру в городе, вернулись в бабушкину деревенскую хибару, освободившиеся из мест заключения…).

Обе группы, и местные, и приезжие, сейчас очень тесно взаимодействуют, переплетаются. Да и как иначе на «подводной лодке!» Это процесс, полезный для всех нас, живущих в малых деревнях. Так что «свято место» (в нашем случае – деревня) – пусто не бывает!

Однако надо помнить, что принесенные в глубинку дачно-городские мотивы жизни (попить водочки «на воле» под музыку на полную громкость и т. п.) будут приниматься если и не враждебно, то с неодобрением, и людей, привносящих это, запишут в категорию «чужие».

Не бойтесь и улыбайтесь друг другу

– Дайте, пожалуйста, совет: как можно спастись от уныния, особенно сейчас, когда всё так плохо, и кризис кругом, и военные слухи, и мор, и глад, и землетрясения. Может быть, имеет смысл выключить телевизор и взяться за старые добрые книги?

– Помните слова Христа, произносимые Им постоянно: «Не бойтесь!» Надо не забывать о Христе. О том, что Он жил с нами, людьми, учил нас, пострадал и умер ради нас, и воскрес – тоже ради нас! Мы, христиане, часто оказываемся как-то в стороне от Христа, от этого и уныние.

Мы, христиане, часто оказываемся в стороне от Христа, от этого и уныние

Разве от чтения Евангелия, в частности, от чтения строк, в которых говорится о военных слухах, болезнях, землетрясениях и т.п., наступает уныние? По-моему, совсем наоборот. В этих событиях нахожу лишний раз подтверждение истинности слов Спасителя.

Насчет телевизора и книг – думаю, тут единого рецепта нет. Человеку, склонному к анализу, к фильтрации предлагаемой ему информации, ни телевизор, ни Интернет не повредит, а возможно, и укрепит, а не привыкшему читать вряд ли удастся осилить даже небольших по объему «Старосветских помещиков» или «Бориса Годунова».

Вот чего нам явно не хватает, так это доброго общения и простой, искренней улыбки. Не сетевого, виртуального общения, а живого. Деревенский приход для простого человеческого общения гораздо больше подходит, чем городской.

Трудности жизни только закаляют дух христианина, делают из него настоящего человека. А вот изнеженному, привыкшему к комфорту и отвыкшему от простого физического труда (ведь мы «в поте лица» хлебушек свой должны добывать!) они не по душе. – Фу, деревня…Там туалет на улице, пива по ночам не продают и Интернета нет…

Их ответ Манилову

– Да, есть романтики-фанаты в городах, которые прекраснодушно мечтают, сидя в креслах, как хорошо бы пожить в деревне. Но, столкнувшись с серой действительностью, они, я думаю, прекращают мечтать и уезжают поскорее обратно?

– Были такие: приезжали, уезжали… Маниловы не только во времена Николая Васильевича Гоголя были, они и сейчас есть. Но знаете – их стало меньше! Обдуманнее стали шаги в сторону деревни!

В комментариях на одну из наших публикаций о деревне некто честно признался:

«Отец Алексий, я с Вами согласен, но как коренной москвич не представляю, как бросить здесь все и уехать... Хотя Вы, конечно же, правы: глупо любить на расстоянии...».

Как в песне: «Проклинал этот город я тысячу раз, а покинуть вовек не смогу…».

Если вы заметили, я не призывал и не призываю бросать все и переезжать к нам. Еще раз повторюсь: надо побывать у нас! Пожить (слава Богу, есть где), попробовать покормить комариков и прочих кровососов, помесить ноябрьскую грязь – и уж тогда решить, подходит вам такая жизнь или нет. Переезд в деревню для постоянного жительства – совершенно отдельная тема, которой стоит посвятить отдельный разговор.

Их ответ «ссыльным батюшкам»

– Каково значение храма в селе? Действительно ли, если есть в деревне церковь, в деревне другая жизнь? Ведь ни водка, ни безработица, ни уныние никуда не деваются. Итак, есть ли разница в жизни села с церковью и без нее?

– Говоря – «значение храма», мы, очевидно, имеем в виду не здание церкви, а значение священника, пастыря, и его прихожан, небольшой деревенской церковной общины. Конечно, разница есть. Значимость жертвенного служения священника, если он к этому стремится, в деревне многократно выше, чем в городе. Об этом как-то не принято говорить, из ложной скромности, что ли. И на обложках церковных календарей, богослужебных указаний, на страницах «глянцевых» журналов – Москва, Москва, Москва… Ну, или Афон, или, что якобы ближе к древне, какая-нибудь этнографическая или экологическая «редкость». Восстанавливающийся храм, подобный нашему, или восстановленный из руин трудами и молитвами пастыря-одиночки, если и появится на обложке такого издания, то нескоро. Догадайтесь с трех раз – почему?

«Ссыльный» священник не сплотит вокруг Христа даже небольшую общинку

Убежден: деревенский пастырь должен любить деревню, любить без лицеприятия всех людей, живущих в границах его прихода, любить деревенскую жизнь… Он должен искренне обрадоваться, когда глухим ноябрьским вечером раздастся звонок телефона и его попросят приехать за 10 (или 20, 30…) километров причастить умирающего, и он, оставив свои планы, уедет по слякоти во тьму, наполненную густым мокрым снегом, залепляющим лобовое стекло его потрепанной колесницы, моля Бога о том, чтобы не опоздать. Тогда имеет смысл говорить том, что наличие действующего храма в деревне – фактор позитивный, цементирующий, возрождающий. Напротив, «ссыльный» священник не сплотит вокруг Христа даже небольшую общинку: если нет любви, то что можно передать другим? Владыка Лонгин, митрополит Саратовский, недавно, отвечая на разные вопросы, сказал:

«Посмотрите все эти «исповеди» бывших батюшек: …самая главная проблема обычно – почему его, беднягу, коварнейшим и жесточайшим образом отправили служить в деревню. Это конец жизни, трагедия. Надо срочно всё бросать и писать жалобы в Интернет о самодурах-архиереях…».

Крестный ход на Троицу Крестный ход на Троицу

И, конечно же, действующий храм меняет жизнь деревенского сообщества. Покаянный настрой пусть и немногочисленных прихожан, перемена образа жизни, устойчивое желание бывать на службах и участвовать в таинствах не остается без внимания, не проходит для остальных жителей бесследно. И вместо насмешек типа: «Вот ты ходишь в церковь, ну, и легче тебе стало?» или «Опять в церковь пошел (пошла) – наверное, сильно грешен, никак не отмолить грехов» – праздный зритель, снова и снова видя в окно идущего в храм соседа, задумывается: а может, все это правда? А что они там делают? Пойду посмотрю! А уж на Пасху, на крестный ход – тут дома не усидеть!

Говорю это не для красного словца, вижу, что Господь и после 12 лет служения приводит в храм все новых и новых чад Своих. Верю, что и будет приводить, а как же иначе! Просто не бывает таких важных, онтологических перемен за месяц-другой! Сначала душа должна ожить, насытиться, напитаться Христом, а уж потом так не нравящиеся вам антенны начнут отваливаться от стен изб.

– В чем вы видите будущее деревни? Есть ли оно?

– Недавно получил письмо от друга, который сам давно живет в мегаполисе. Привожу его с небольшими сокращениями, не затрагивающими сути:

«Батюшка, добрый вечер!
На прошлой неделе из нашей деревни Н-во уехал последняя жительница. Прошлую зиму зимовала одна, на эту уже не решилась остаться; в результате уехала навсегда.
Скажу честно: я плакал о нашей деревне, как об умершем человеке. Впервые за много сотен лет в ней не осталось ни одной живой души. Никто не затопит печку, никто не пойдет за водой. Деревни не стало.
Конечно, нахлынули воспоминания. Всё-таки это место для меня очень знаковое: мое детство – это и есть Н-во.
Теперь нет не только детства, но и того места, где оно прошло.
Такие вот печальные новости».

И опять прямо, как в песне:

«…Сам себя считаю
Городским теперь я,
Здесь моя работа
Здесь мои друзья.
Но все так же ночью
Снится мне деревня
Отпустить меня не хочет
Родина моя…»

Вторая часть письма – к предыдущему вашему вопросу:

«Храма у нас в Н-ве никогда не было. Мы относились к приходу в Б-во. Храм там был разрушен ещё в 1930-е годы, и, между прочим, за это местные крестьяне убили женщину-председателя колхоза (её был приказ о разрушении). А убив, спрятали тело так, что его не нашли. И вот эта самая последняя жительница училась тогда в школе, и их вместо уроков водили искать труп. Такая вот история.
А ближайший к нам из сохранившихся храмов находится в селе С-ки, там одно время служил отец святителя Т.»

Христианская – хрестьянская – крестьянская – деревенская цивилизация – это лучшее, что люди создали.

Два типа цивилизации – городская и деревенская – сосуществуют с незапамятных времен, и городская цивилизация всегда стремилась взять верх над деревенской: не нужно быть специалистом-историком или этнографом, чтобы согласиться с этим очевидным фактом.

– И что же мы видим сегодня? Разве не прав скептик, от имени которого я задаю вопросы?

– Сегодня мы видим, что деревенская цивилизация практически уничтожена, остались «рожки да ножки». Однако воспеваемое многими технологическое развитие, сосредоточенное в городе (городах), – это развитие «костылей». Конвейер делает костыли все более привлекательными – так, чтобы теперь уже не инвалид, а здоровый человек (который стал инвалидом, потому что ему дали костыли и сказали: пользуйся ими, это хорошо! – и он поверил) был бы не в силах обойтись без них.

Совершенно очевидно, что спираль истории сужается, исторические повторы учащаются (хорошая новость – промежутки между ними становятся короче!), и именно технологические костыли, без которых уже не мыслит себя человечество, этот процесс усугубляют и ускоряют.

Темные века сужающейся спирали хотя и будут темными, но уже никак не веками, а, скорее всего, десятилетиями. Сейчас мы все вспоминаем трагические события столетней давности, вспоминается и деревня того времени, так вот – перемены жизни за сто лет вполне адекватно сравнимы с нынешними переменами за 10 лет! Поэтому близорукость тех, кто сегодня мог бы повлиять на ситуацию, приведет к тому, что через 10–15 лет сегодняшней деревни, маленькой, уютной, такой родной, о которой мы с вами говорим, уже не станет. Будет что-то иное. И очень не хотелось бы, чтобы остались только развалившиеся избы, храм без прихожан и плачущий у престола ангел...

Недавно слышал, как, похоронив свою мать-старушку, сын сказал: «Ну, всё. Больше сюда незачем приезжать». Если человек не любит свой дом, свою родину, в том числе и малую родину, свою землю – как же он полюбит Небесное отечество, Царствие Небесное?

Если уподобить обсуждаемые нами «полюса» – деревню и город – частям дерева, то полагаю, что корни и, не побоюсь сказать, кора некогда могучего ствола этого дерева – Деревня (слова-то совершенно родственные!). Остальное (сам ствол – без коры, ветви и листва) – это Город.

– Таким образом, если у здорового дерева основательно попортить кору и подрубить корни, вряд ли оно сохранит ветви и многочисленную (многомиллионную) листву?

– Именно так. Уверен, что в очах Божиих величественные соборы мегаполисов и наши мало кого интересующие, скромные деревенские храмы, комфортные многоэтажные высотки и наши серые избы (у нас говорят ласково – «изобки») – как минимум равнозначны. Все дело в нас самих, в том, каков наш «внутренний, сокровенный сердца человек» и насколько близок (или далек) к нам наш «мысленный волк».

Будет на то воля Божия – дерево засохнет, погибнет. Все современные «городские», «мегаполисные» цивилизации роднит одно: их неизбежный закат, словно все миллионы их жителей, как и древние римляне, пьют из свинцовых труб, не ведая о мертвящих свойствах текущей по ним воды…

– Прямо апокалипсис какой-то. И что мне со всем этим делать?

– Апокалипсис написан давно, мы его читаем своей жизнью. Что делать? Может быть, помнить последние слова этой книги: Ей, гряди, Господи Иисусе! (Откр. 22, 20) И не унывать ни в коем случае. Честное слово, лучше встретить Христа в бодрости духа, чем в смертной печали. По крайней мере, Он об этом сильно просил. И, как мне кажется, русская деревня – да, умирающая, да, слабая, но всё еще живая и молящаяся – может научить нас такой бодрости и стойкости. Были бы ученики.


Источник: http://www.pravoslavie.ru/108807.html
X


Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище

Почему вечером нельзя ходить на кладбище