Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Дэвид Уиллис Маккалоу
ВЕЧНАЯ ТАЙНА ЛАБИРИНТА



Посвящается Россу Ферлито

и Питеру Хайтманну


Введение

«Будь как лиса…»

Даже у самых новых лабиринтов есть прошлое. Их рисовали на стенах пещер, высекали на каменных пластах эпохи неолита. В древние времена легенды о лабиринтах слагали и на греческих островах, и на юго-западе Американского континента, и первые мифы о них куда старее тех, что дошли до наших дней. Лабиринты могли символизировать как рождение ребенка, так и ежегодное возрождение времени года, а то и самой земли. В разные времена лабиринты олицетворяли спуск в пылающее подземелье ада, восхождение в небесный Град Божий и вполне земную дорогу в Иерусалим. Они облегчали работу архитекторам и, возможно, использовались как математический прием для создания пригодного к применению лунного календаря.

В соборах лабиринты становились символом божественного таинства, а в более светском воплощении — в виде окруженной высокой стеной головоломки переходов — в большом количестве встречались в садах, где становились идеальным местом для любовных свиданий. В английском языке смысловое различие слов labyrinth («лабиринт») и maze («путаница») возникло относительно недавно. С тех пор как в языке появилось понятие лабиринта, очень долго два слова были взаимозаменяемы. Но в последнее время разница между их значениями, которой еще предстоит найти отражение в словарях, становится все очевиднее, и это новое разделение очень удобно. На сегодняшний день labyrinth — это одна-единственная кружащая тропа, которая, не прерываясь, ведет к центру, тогда как maze — это загадка со многими разветвлениями дороги, предполагающая необходимость выбора. Более тонкие различия будут описаны ниже, а для начала достаточно просто разделять однонаправленный, не требующий принятия решений лабиринт и мудреную путаницу переходов, в которой может даже таиться ловушка. Лабиринт изображен на одной из древнейших чеканных монет, и, возможно, лабиринт и путаницу стоит рассматривать как орел и решку: лабиринт с его мрачной строгостью — это, конечно, орел, а бездумная, бесшабашная путаница — решка. Рассматривать их один без другого было бы ошибкой. Придерживаться мнения о том, что путаница — это всего лишь легкомысленное отвлечение от более серьезного предмета исследований, значит не осознавать всей сложности и неоднозначности лабиринта. Также бессмысленны и дебаты на тему того, является ли путаница в ее сегодняшнем определении разновидностью лабиринта или же это лабиринт — всего-навсего чрезвычайно опрятная путаница.

Оба слова сами по себе, вне связи с определенным визуальным образом, активно используются нами в повседневном обиходе как синонимы хаоса, беспорядка и неразберихи. Компьютер Публичной библиотеки Нью-Йорка выдает 344 книжных названия, в которых содержится слово labyrinth, и 204 — со словом maze. (Осмотрительный библиотекарь, который любезно предоставил эти цифры, настоял, однако, на том, чтобы я непременно предупредил читателя: некоторые названия могут представлять собой разные издания одних и тех же книг.) Из всех этих работ почти ни одна не имеет дела с предметом нашего исследования; их тематика варьируется от современной политологии («Турецкий лабиринт») до медицинского исследования внутреннего уха. Альпинисты называют лабиринтами горные ледники с большим количеством трещин. Таксист, пробирающийся к затерянной на окраине железнодорожной станции, жалуется на путаницу улиц с односторонним движением. Заголовок в «Нью-Йорк тайме» гласит: «ШПИОНСКИЕ ЛАБИРИНТЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ». Ни одному журналисту, пишущему о городах или городском управлении, не обойтись без этих слов в сочетании с прилагательным «бюрократический». Значение слов «лабиринт» и «путаница» понятно всем — даже в тех случаях, когда они употреблены не верно.

И все же лабиринт — одно из древнейших художественных творений человечества — изображение, которое нарисовано, высечено или нацарапано рукой человека и не скопировано с чего-то, существующего в природе. Это один из первых образов — а может быть, и самый первый, — рожденных человеческим воображением. И уже в самом начале своей истории лабиринт как образ и как слово имел тесную связь с самым человеческим из всего, что когда-либо было создано на земле, — с городом. На протяжении всей своей долгой истории лабиринт (а впоследствии — путаница) ассоциировался символически или фактически со многими самыми разными идеями и концепциями, но с понятием города его связывали практически всегда.

За долгие века соблазнительный образ лабиринта превратился в настоящий лакомый кусок — всякий норовит его присвоить, или взять на время, или приспособить для собственной, пусть даже самой неожиданной цели. И какими только способностями лабиринт ни наделяли: он способствует зачатию, он возвращает мужскую силу, облегчает роды, восстанавливает зрение, лечит от хромоты, облегчает душевные страдания. Пробежишь по путаной дороге быстрее всех юношей в городе — получишь в награду руку и сердце красивой девушки. Разгадаешь лабиринт — тебе откроется мудрость царя Соломона.

Лабиринт — это стадион, танцпол, площадка для молотьбы, место жертвоприношений. Диаметр лабиринта в Шартрском соборе составляет ровно одну миллионную (или миллиардную?) от диаметра земли, и его очертания таят в себе секрет мироздания. Лабиринт и его загадки заслуживают нашего внимания уже хотя бы потому, что люди так давно и искренне в это верят. Можно только задаться вопросом: что же есть в этом образе такого, что внушает нам подобную веру?

В конце XX века интерес к лабиринтам и путаницам переживал очередной расцвет. (Джефф Соуард, британский специалист по лабиринтам, отмечает, что то же самое наблюдалось и в конце XIX столетия.) В практическом отношении лабиринтный бум — строительство сложных лабиринтов-аттракционов и прорубание запутанных переходов в зарослях кукурузы — спас множество старинных помещичьих домов в Англии и семейных ферм в Северной Америке от разорения. Что же касается духовной составляющей, то здесь очень важную роль сыграло открытие (а точнее, повторное открытие) того, что лабиринт является отличным подспорьем для медитации. Религиозные организации, от принадлежащих к так называемому движению нью-эйдж и до самых что ни на есть консервативных, стали возводить временные или постоянные лабиринты для своих поклонников. И подобно старинным поместьям, которые привлекали гостей лабиринтами-аттракционами и зарабатывали на этом деньги, церкви тоже обнаруживают, как все новые и новые посетители являются к ним побродить по путаным ходам на церковном полу — и некоторые из них даже примыкают к пастве. Новая сфера активного применения — медицинские учреждения: в больницах и клиниках появляются лабиринты для пациентов, для их родственников и даже для медперсонала. Небольшие лабиринты из дерева или пластика, а иногда и просто бумажные или тряпичные часто можно увидеть на стене у больничной койки: пациенты водят по древнему лабиринту пальцем в поисках утешения и покоя, который обретают порою те, кто проходит такой же путь ногами. А самые модные оздоровительные курорты теперь нередко устраивают лабиринты на своей идеально ухоженной территории.

Мне следует изложить и свое собственное отношение к лабиринтам. Я прошел сотни лабиринтов во Франции, Британии и Соединенных Штатах — в церквах и в полях, в садах и лесах, в парках аттракционов и на костюмированных ярмарках в духе эпохи Возрождения, на задних дворах — словом, везде, где только можно. Лабиринты из камня и дерна, кирпичные и холщовые, путь в которых размечался изгородью, мелом, флажками, морскими ракушками, пеньками, изолентой и — в одном случае — новогодней гирляндой. Прозрения, о котором рассказывают некоторые после прохождения лабиринта, я ни разу не испытал, и откровения из серии «Савл-на-пути-в-Дамаск» на меня так и не снизошло. Ни от каких болезней лабиринты меня не излечили. И все же я считаю, что прохождение средневекового, или шартрского, лабиринта в натуральную величину способно произвести неизгладимое впечатление, оказать по-настоящему успокаивающее действие, да и просто — доставить радость! Счастливым мгновеньям совсем не обязательно вызывать сильные эмоции. Однажды я почувствовал себя счастливым просто оттого, что вспомнил названия не только пересадок, но и всех остальных станций на пригородной железнодорожной ветке. В ходе исследований я обнаружил, что дорога к центру лабиринта порой наводит на размышления о себе, а дорога к выходу может быть такой же веселой, как возвращение с кладбища на новоорлеанских похоронах под звуки джаза, каким я его себе представляю. Но не всегда, нет — лишь время от времени. Для меня же главная цель блужданий по этим петляющим искривленным дорожкам — воспоминания. Хорошие воспоминания и плохие, а среди них нет-нет да и возникнет ощущение, что двигаешься по схеме, которая стара как человеческое воображение и благословенно свободна от рассудительности и твердых убеждений.

В заключительной строфе поэмы «Литтл Гиддинг», последней в цикле «Четыре квартета», Т.С. Элиот пишет[1]:

Мы будем скитаться мыслью

И в конце скитаний придем

Туда, откуда мы вышли,

И увидим свой край впервые.

Эта цитата пользуется популярностью у поклонников лабиринтов, поскольку передает хорошо знакомое им ощущение. И все же, несмотря на удивительную точность Элиота, я предпочитаю завершающие строки из произведения Уэнделла Берри[2] «Манифест национально-освободительного фронта сумасшедшего фермера»:

Будь как лиса,

Чей след петляет путано,

Порой специально, чтобы потеряться.

Пробуй возрождаться.

Но, возможно, лучше бы нам прислушаться к словам настоящего строителя лабиринтов. Эриейн Бёрджесс — шотландка, давно перебравшаяся в Нью-Йорк. Время от времени она собирает детей из района Мотт Хэвен (в Южном Бронксе), чтобы те помогали ей устраивать лабиринты в тени соседских «высоко идущих» строительных проектов. Эриейн говорит: «Когда добровольцы смотрят на лабиринт и говорят: «Но ведь там внутри ничего нет», я им отвечаю: «Там — вы сами».


Один. Образ

Изображение лабиринта может показаться сложным, но даже ребенок, немного потренировавшись, за считаные секунды нацарапает этот рисунок: длинные дуги влево и вправо, неожиданные смены направления, тропа, которая ведет вперед и назад, внутрь и наружу, пока наконец не достигнет центра. Вроде бы запутано, но ничего не стоит нарисовать такое на земле или на песчаном пляже: стоит провести по поверхности палкой — и лабиринт готов. А можно прибегнуть к хитрости — мнемоническому приему. Нарисуйте знак плюса и поставьте по точке в каждом из четырех образовавшихся углов. Разные люди находят в этом рисунке что-то свое: одним он напоминает основы геометрии, другие видят в нем магический знак или символическое изображение креста Христова, охраняемого апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. А кому-то представляется, что лучи знака плюс указывают на юг, север, запад и восток, а образовавшиеся между ними углы — это четыре угла земли. Теперь, начиная с верхнего края вертикальной черты, проведите изогнутую линию к точке слева. Затем из точки в правом верхнем углу — изогнутую линию до левого края горизонтальной черты. Проделайте то же самое с остальными частями рисунка, соединяя черту с точкой, точку с чертой — и дело сделано: перед вами простейший лабиринт[3].

Изображение лабиринта намного древнее, чем большинство известных нам мифов и историй о нем. Рисунок, высеченный на стене захоронения в Сардинии, ученые относят предположительно к 2500 году до н. э. Еще один, в долине Валь-Камонике в итальянской провинции Брешиа, вероятнее всего, появился в 1800 году до н. э. Некоторые полагают, что красный рисунок лабиринта на «крыше» небольшой пещеры возле Трапани на Сицилии появился там еще в 3000 году до н. э. И хотя все эти даты можно подвергнуть сомнению (чем, собственно, ученые и занимаются), похожие рисунки обнаруживают на предметах времен неолита и бронзового века в Испании, Ирландии, Северной Африке и на древних каменных глыбах на юго-западе Америки. Квадратные и треугольные, круглые, овальные, а порою совсем кривобокие — все эти рисунки по большому счету одинаковы. Ни на одном из них нет простой, элегантной спирали, уверенно сворачивающейся к центру, но на каждом — непрерывная извилистая тропа без ответвлений и тупиков, которая плетется и наматывает круги (обычно — семь), прежде чем добраться до центра. Сегодня такой лабиринт чаще всего называют классическим или критским (от возникшей позже связи лабиринта с легендой о Минотавре и с чеканными критскими монетами IV и V веков с рисунком в виде петляющей тропы), он замкнут, запутан и всегда имеет ясно различимую середину.


Классический критский дизайн лабиринта


Значение лабиринта — одна из самых древних наших загадок, но намеки на зарождение этого образа встречаются в наскальных рисунках неолита и бронзового века на изрезанных склонах холмов по всей Европе. Один из лучших образцов был обнаружен в Аргайле на западном побережье Шотландии, в местечке под названием Акнабрек (в переводе с гаэльского — «хозяйская скала»). Это группа из трех больших изогнутых валунов, покрытых рисунками времен каменного века. Как и в случае с похожими наскальными рисунками в Северной Англии и Испании, местность для них выбрана впечатляющая: поросшая лесами гряда высоких гор между проливом Саунд-оф-Джура и озером Лох-Файн, далекий отблеск солнечного света на водной глади и крутой склон холма, срывающийся вниз сквозь стену деревьев и бескрайние поля. Рисунки видны и в дневное время, но отчетливее всего проявляются примерно за час до захода солнца, когда в меркнущем свете вырезанные бороздки будто бы наполняются отбрасываемой тенью и приобретают особую глубину. Долгие века путешественники подозревали, что высеченные на камнях рисунки — карта местности, раскинувшейся внизу под скалами, или неба, раскинувшегося над головой. Серые каменные глыбы покрыты круглыми выбоинами размером с половинку теннисного мяча. Археологи называют их «чашами», и большинство этих чаш (но не все) окружены концентрическими кругами, или «кольцами», число которых часто достигает семи — как и количество оборотов в критском лабиринте. Есть здесь и похожие на мишени скопления концентрических колец без чаш, а многие чаши и кольца соединены между собой прямыми линиями вроде желобков. И еще на камнях вырезаны спирали — некоторые из них даже двойные и тройные, — напоминающие уменьшенную версию знаменитых спиралей в Ньюгрейндже — коридорной гробнице, возведенной в четвертом тысячелетии до н. э. в ирландской долине Бойн.


Наскальные изображения чаш с кольцами эпохи неолита


Сегодня, четыре или пять тысяч лет спустя, невозможно понять, что же могли означать эти, казалось бы, беспорядочные рисунки для их создателей. Но, к счастью, это не остановило всех тех, кто надеялся найти разгадку. Долгие годы самыми популярными оставались теории карт — в частности, из-за того, что одинаковые рисунки обнаруживались на каменных пластах в сотнях и даже тысячах миль друг от друга, как будто бы у путешественников эпохи неолита были общепринятые символы, которые указывали дорогу из одного места в другое или помогали ориентироваться по звездам. Одна из ранних теорий XIX века гласила, что чаши и кольца представляют собой модели круговых крепостей — тех, что располагались поблизости от многих таких рисунков. По другой версии, чаши в камне были не чем иным, как формами для изготовления оружия и прочих предметов, или углублениями, в которые втыкали колышки для возведения шатров или более масштабных конструкций, а возможно, и вовсе примитивной формой художественного творчества или чем-то вроде вырезания на стене слов: «Килрой был здесь». Самая драматическая теория отражает распространенное мнение о том, что наши предки были по-настоящему добрыми и хорошими людьми, в связи с чем можно предположить, что наскальные рисунки отмечали места жертвоприношений, а чаши, кольца и спирали предназначались для того, чтобы собирать и демонстрировать кровь. Правда, большинство поверхностей слишком сильно наклонены, чтобы в спиралях можно было удержать кровь — да и колышки для шалаша едва ли держались в них достаточно крепко.

Современное представление археологов об астрономии и архитектуре каменного века во многом сформировалось благодаря трудам Александра Тома, утверждавшего, что при строительстве Стоунхенджа и других доисторических сооружений использовалась единица измерения под названием «мегалитический ярд» (2,72 фута, или 82,9 см). Вычисления Тома показывают, что прямые линии многих древних рисунков можно использовать для проведения астрономических наблюдений. Фактически он предположил, что выгравированные в камне спирали могут заключать в себе некую закодированную информацию относительно того, как правильно использовать в астрономических целях стоящие камни и круги. Впрочем, критики профессора Тома подвергали сомнению его предположения, полагая, что он связывал с ночным небом слишком многие мегалитические объекты — чуть ли не все.

Но что бы ни означали эти древние рисунки, в их основе непременно лежали круги и спирали. На протяжении всей истории (и даже раньше) кругам и спиралям приписывалась большая сила — и не только в геометрии, но и в теологии, и даже в магии. Круг, не имеющий начала и конца, во многих культурах означал бесконечность и совершенство, а спираль — змея, которая постоянно обновляет кожу, сбрасывая старую, — считалась общепринятым и часто встречающимся символом возрождения и возобновления. О том, что наши предки видели связь между спиралью и змеей, свидетельствует петроглиф в Гила-Бенде, штат Аризона. Большая часть того, что на нем изображено, была бы вполне уместна в Акнабреке. Мишень из концентрических кругов, похожая на рисунок «чаши с кольцами», соединяется прямой линией с плотно закрученной спиралью. А рядом со спиралью выгравирована весьма реалистичная змея.

Разделенные тысячами лет, два священных алтаря Британских островов по определенно разным причинам воздавали хвалу спирали. В мегалитическом кругу под названием Темпл-Вуд всего в нескольких милях к северу от Акнабрека на боку одного из стоящих камней вырезана разматывающаяся спираль, которая огибает камень и, оказавшись на его более широкой передней стороне, снова закручивается внутрь. Вырезать спираль на камне могли прямо там, где он стоит по сей день, а могли и принести его из какого-нибудь еще более древнего памятника. После тысячелетий скверной шотландской погоды двойная спираль едва различима, но все-таки цела. А в сотнях милях к югу отсюда, в уэльском приморском городке Лланбедр находится еще одна древняя каменная спираль. Деревня, которая когда-то славилась своими морскими ракушками, является местом расположения двух доисторических дольменов и нескольких стоящих камней, а в тамошней церкви на почетном месте содержится гранитный камень со спиральным орнаментом: много лет назад кто-то обнаружил его в холмах и, догадавшись, что находка имеет сакральное значение, принес камень в церковь. Закрученной спирали поклоняются в христианском храме — несмотря на проклятие, наложенное Богом на эдемского змия?

Определенно, спираль будит в нас веру куда более древнюю, чем современные религии.

Конечно, лабиринт не состоит из концентрических кругов с чашей посередине, и изящной спиралью он тоже не является. Но если наложить друг на друга два основополагающих петроглифических образа — круги и спираль, — у нас получится нечто, что после небольшой корректировки становится очень похоже на лабиринт — сложный, самодостаточный рисунок, не имеющий аналога в живой природе. То, что лабиринт — это фигура искусственно созданная, а не естественная, крайне важно. Круги, спирали, линии и точки, покрывающие каменные глыбы в Акнабреке, могли быть подсмотрены во внешнем мире — в здешнем пейзаже, на небе или в костях и внутренностях убитых животных. Временами грань между тем, что было создано человеком, а что — природой, становится почти неразличима. Доверие к современной археологии сильно пошатнулось после того, как геологи указали на то, что многие знаки, которые становились предметом изучения ученых и получали их пространные объяснения (порой даже очень причудливые), в действительности представляют собой всего лишь естественные неровности горных пород. Особенно примечателен случай, когда рисунок на валуне в Клонфинлохе в Ирландии, который археологи интерпретировали как сцену битвы между двумя враждующими племенами, оказался результатом обыкновенной эрозии. Поворотной точкой в культурной эволюции стал момент, когда где-то на свете некий неизвестный скульптор или живописец соединил и развил простые образы, которые он (или, возможно, это была она) подсмотрел в природе — и благодаря этому создал новый, уникальный и совершенно рукотворный образ — лабиринт.

Часть очарования Шартрского собора, в котором находится один из древнейших в Европе церковных лабиринтов, — в том напряжении, которое создает среди красивейших средневековых витражей странное смешение округлых романских и остроконечных готических сводов. Готический дух здесь преобладает, но какой же восторг — наблюдать исторический момент, когда закругленный свод взмывает вверх и вырастает в стрелу, нацеленную в небеса. В Акнабреке тоже есть нечто от подобного напряжения — возможно, это место даже не менее священно, чем Шартрский собор: чаши и круги тут и там накладываются друг на друга, и ветвистые спирали податливо изгибаются, подчиняясь неровностям камня. Иногда кажется, что еще чуть-чуть — и из них сложился бы лабиринт, но все же его здесь еще нет. Среди похожих рисунков на Баллиговане — небольшом и куда менее внушительном валуне в нескольких милях от Акнабрека — историк Найджел Пенник выделил образ, который можно, с некоторой натяжкой, назвать лабиринтом, но мало кто его в этом поддержал. Другие чаши и кольца, образующие лабиринты, обнаруживаются в менее древних (900–500 до н. э.) петроглифах в Понтеведре — области испанской Галисии, но во времена Акнабрека час лабиринта еще не пробил. Кому-то еще предстояло сделать последний шаг в создании первого рукотворного образа.

Неизвестно, на каком языке говорили эти древние скульпторы, но, каким бы он ни был, лабиринтом они свои картинки не называли. Labyrinthus — латинское слово, но происхождение его доподлинно не установлено. Многотомный Оксфордский словарь английского языка, великое средство разрешения конфликтов на почве выяснения происхождения английских слов, признает себя побежденным и даже в самых последних, обновленных изданиях придерживается отговорки «неизвестно», когда дело касается корней слова «лабиринт», но все-таки прибавляет, что предположительно его происхождение — не эллинское. Сэр Артур Эванс, который в начале XX века занимался раскопками (и восстановлением) руин Кносса, предложил очень неплохое решение, которое (по крайней мере, некоторое время) пользовалось большой популярностью. Он отметил, что одним из наиболее распространенных украшений во дворце — как в форме скульптур, так и в виде настенных рисунков — был образ двустороннего топора под названием labrys. Эванс предположил, что первые греческие посетители древних развалин увидели изображения топора (а в те времена они были видны куда отчетливее, чем после того, как их откопал Эванс) и назвали это место labyrinth — место двусторонних топоров. А впоследствии произошла какая-то путаница, и легенду о заключенном Минотавре и его путаных коридорах стали ассоциировать со словом «лабиринт». С некоторых пор большинство этимологов не соглашаются с таким объяснением, но и более удачного варианта тоже не предлагают. В любом случае слово labyrinth, похоже, пришло в английский язык в конце XIV века для обозначения сложного сооружения с большим количеством коридоров (в определении 1387 года упоминаются «закручивания и заворачивания»). Почти пятьдесят лет спустя слово пришло и во французский язык — в значении замысловатой деревянной ограды, использующейся в качестве оборонительного сооружения. Позже во французском появилось еще и слово le dedale (в честь Дедала, легендарного создателя лабиринта) в качестве синонима.

Если labyrinth уходит корнями в античность, то maze («путаница») — это абсолютно северное слово. Оно представляет собой сокращение от amaze («изумлять») и на заре своего существования в древнеанглийском означало «смущать», «сбивать с толку» или «удивлять». Также оно стало обозначать в английском «хитрость» — как у Чосера в «Троиле и Крессиде»: «Простой уловкой это было»[4].

Вариации одного и того же слова с одинаковым значением появлялись во многих скандинавских языках, но в одном норвежском диалекте оно стало означать не «сбивать с толку», а «терять сознание».

На протяжении всего существования слова «лабиринт» и «путаница» в большинстве языков были синонимами, но за последние лет двадцать пять была предпринята попытка избавиться от неразберихи и отделить одно понятие от другого. В результате лабиринтом сегодня принято считать тропу, которая вьется вокруг центральной точки до тех пор, пока не достигнет центра. В лабиринте нет развилок, тупиков и возможности выбора. Лабиринт — уникурсальная конструкция: идти здесь можно только одним путем и только в одну сторону. А вот путаница — мультикурсальна: вариантов выбора пути здесь много, но к центру ведет только один. Путаница — это загадка и, как у Чосера, — уловка, разгадать которую можно не с первой попытки: по дороге к центру есть масса возможностей сбиться с пути и оказаться в тупике. Однако в виде реально существующего изображения загадка-путаница намного моложе лабиринта: впервые она появляется в книгах и садах XVI века.

Впрочем, в других частях земного шара смысл классического семикругового лабиринта может быть совершенно другим. На юго-западе Америки у индейцев хопи для обозначения лабиринта используется слово tapu'at («мать и ребенок»). В Уэльсе для этого есть слово caerdroia (возможно, вариация валлийского словосочетания саег у troiau— «город поворотов», — которое некоторые читают как «Город Троя»). В Индии лабиринт называют kota («крепость» или «город» на хинди). Что же касается Скандинавии, то шведский специалист по лабиринтам Джон Крафт отмечал, что многие каменные лабиринты в его стране называются именами известных разрушенных городов: Троя (наиболее часто используемое название), Иерихон, Ниневия, Вавилон и даже Лиссабон (который, как известно читателям «Кандида», был разрушен во время землетрясения 1755 года).

Археолог Колин Ренфрю писал об интересном феномене: в доисторической архитектуре различных культур и в разных частях земного шара встречаются практически идентичные черты. Например, ступенчатый выступ, при котором каждый последующий горизонтальный ряд камней слегка выступает над предыдущим — до тех пор, пока не образует половину свода или, в более сложных конструкциях, часть купола, — широко использовалась строителями каменного века. Поскольку он встречается и в ирландском Ньюгрейндже, и на греческих островах, одно время была распространена теория о том, что будто бы один древний строитель, житель Микен или, может быть, ирландец, путешествовал по миру (той его части, которая была на тот момент открыта) и — совсем как Дедал — строил по дороге каменные чудеса. Доказательство этому видели в значке, который, как принято было считать, повторял изображение двустороннего топора, высеченного на одном из мегалитов Стоунхенджа. Возможно, топор — если это все-таки был топор — был даже автографом мастера. Ренфрю и другие предлагают намного более простое объяснение, утверждая, что люди, где бы они ни жили, решают технические проблемы одинаково, если располагают одинаковыми — или очень похожими — материалами. Если под рукой у тебя плоские камни и тебе нужно построить арку, ступенчатый выступ (если снова прибегнуть к этому примеру) — наиболее простое и очевидное решение.

Куда сложнее объяснить универсальность образа лабиринта. Здесь общим строительным материалом выступают не плоские камни, а человеческое воображение. Что же кроется в его упорядоченных изгибах, которые на первый взгляд кажутся совершенно хаотичными? Что есть в лабиринте такого, что притягивало людей задолго до того, как он обзавелся мифом? Что сделало его одним из первых сложных «человеческих» узоров и бессмертной головоломкой, которая и по сей день мерцает на компьютерных мониторах? Очевидно только одно: как и в случае со ступенчатым сводом, лабиринт, похоже, возник естественным образом, а не в результате деятельности мистического Джонни Яблочное Зернышко или какого-нибудь странствующего евангелиста.

Способность набросать рисунок лабиринта могла быть всего-навсего детской игрой на ловкость рук — вроде той, когда дети плетут из веревки колыбель для кошки. Но возможно, умение создавать знак лабиринта воспринималось как проявление более глубокого, более мистического и более магического знания. Одним сложная симметрия лабиринта напоминает изгибы внутренностей жертв, которые древние гадатели изучали и прощупывали, чтобы предсказать будущее. Другие видят в нем мозговые извилины. Один средневековый индийский манускрипт о мозге и в самом деле иллюстрирован не анатомическим рисунком, а наброском лабиринта. Третьи видят в складках и проходах лабиринта символизм скорее гинекологического толка. Рисунки индейцев хопи, изображающие Мать-Землю, по-другому трактовать и не получится. В некоторых частях индуистской Индии беременным женщинам когда-то (а может, и до сих пор) давали изучать узор, почти идентичный классическому критскому лабиринту. Он назывался «чакра въюха» и нужен был для того, чтобы, следя за тропой лабиринта глазами или пальцами, женщина сосредотачивала на нем все свое внимание и легче переносила роды. Исследователь Люси Р. Липпард пишет о другом индуистском родильном ритуале, при котором на бронзовую тарелку насыпали дорожку шафрана в форме лабиринта, а потом этот рисунок смывали водой и давали роженице выпить эту воду. А еще существуют совсем уж маловероятные и не заслуживающие доверия свидетельства о том, что якобы и в некоторых частях Корнуолла, в Англии, беременные женщины изучали и, возможно, даже проводили пальцем по запутанной тропе лабиринта, вырезанной на грифельных досках вроде той, что выставлена в Музее колдовства в Боскасле. А в нити Ариадны, указавшей Тесею выход из мифического критского лабиринта, легко узнается образ пуповины. В своей неоднозначной универсальности образ лабиринта становится таким же, как однажды описал поэт Джерард Мэнли Хопкинс ночь: «всеместным, вседомным, вселонным»[5].

Согласно традиционной интерпретации критского лабиринта, он представляет собой запутанную ловушку, из которой практически невозможно выбраться. Это очень странно, поскольку найти «выход» из лабиринта ничего не стоит. Любая лабораторная обезьяна самых средних умственных способностей нашла бы дорогу к центру и обратно даже без обещанного в награду банана. В критском лабиринте нет и намека на неприступность. Высказывались предположения, что рисунок лабиринта — это на самом-то деле план выхода из ловушки, своего рода путеводитель по минойским дорогам, а сам лабиринт представляет собой по-настоящему коварную, но нигде не зафиксированную головоломку. Но и этой гипотезе тоже недостает логики.

Чтобы понять простоту критского лабиринта, достаточно вспомнить аккуратный симметричный значок, едва ли не всемирно признанный за символическое изображение человеческого сердца. Сердце, которое рисуют на открытках ко Дню святого Валентина, имеет очень мало общего с тем бесформенным, малопривлекательным органом, что пульсирует у нас под ребрами. И все же миллионы людей, которые никогда в жизни не опознали бы настоящее сердце, прекрасно знают, что означает этот романтический символ. В какой-то очень отдаленной точке человеческой истории, еще до v века до н. э., когда изображение критского лабиринта впервые появилось на монетах, отчеканенных в Кноссе, опрятный, элегантный и простой в исполнении дизайн был признан символом какого-то места и идеи, постичь которые куда труднее.

Легкость, с которой можно нарисовать классический семикруговой лабиринт, определенно помогла ему обрести всемирное признание. Это ведь настоящее исполнение мечты любителя граффити. О последовавшим за ним одиннадцатикруговом средневековом варианте такого уже не скажешь. Первый лабиринт — это продукт вдохновения, народное творчество. А средневековая версия — шедевр математического искусства. Хотя многие считают, будто изображение лабиринта принесли с собой, возвращаясь со Святой земли, крестоносцы, на самом деле оно, вероятнее всего, было позаимствовано в конце XII века из иллюстраций на страницах рукописей в монастырских библиотеках. Увековеченный в камне на полах великих французских соборов, лабиринт — это произведение ученого-геометра, человека несомненно глубоко духовного, но в первую очередь все-таки сильного математика. Рука, начертившая лабиринт, пользовалась циркулем и линейкой.


Средневековый лабиринт в нефе Шартрского собора


А возможно, автор средневекового лабиринта был картографом. На протяжении столетий — возможно, еще с XIII века, когда она была создана, — Марра Mundi, гигантская карта мира, содержалась в соборе города Херефорда, в Англии. Ее размеры — пять с небольшим футов в высоту и четыре фута в длину, а в центре — Иерусалим. Как и в случае большинства других средневековых карт, восток — наверху, а запад — внизу. Индия расположена на самом крайнем востоке, как раз под Эдемом и сценой Страшного суда, где Иисус отправляет грешников во в буквальном смысле разверстую пасть ада. Ирландия — самая западная граница. Марра Mundi отображает и локализирует все главные церкви христианского мира. Здесь есть также и библейские сцены (Ноев ковчег, Вавилонская башня), природные ориентиры (огненный вулканический конус Этны), экзотические животные (слон) и несколько мифологических героев, включая довольно чопорного Минотавра, элегантно накинувшего хвост себе на руку, — правда, стоит он почему-то у берегов Каспийского моря. Среди шрамов и царапин на этом необыкновенно большом листе пергамента видны две крошечные дырочки. И в отличие от остальных дефектов это вовсе не признаки времени, а следы острия циркуля картографа, которыми отмечены середины двух мест, представляющих собой идеальные окружности. Одно из этих мест — обнесенный стеной и укрепленный Иерусалим. А второе — почти такое же приметное на карте, как и Священный город, — критский лабиринт. Впрочем, это не традиционный критский лабиринт, а почти точная копия того, что по-прежнему можно встретить в Шартрском соборе, и детали этого узора невозможно было бы нарисовать без помощи циркуля. Эта густонаселенная карта с ее восхитительно мультяшными — на современный взгляд — набросками людей и животных едва ли может похвастать точностью. Она не ставит перед собой задачи правдиво воспроизвести географические очертания (за редкими исключениями — например, берега Сицилии имеют здесь отчетливо треугольную форму) или изобразить исторические постройки так, как они выглядели в действительности. Что же до лабиринта, то он поражает какой-то дотошной точностью воспроизведения. Наброском эту часть карты никак не назовешь.

Возможно, еще одно объяснение такому подчеркнутому использованию геометрии обнаруживается в нижнем левом углу этого исторического документа — за пределами края самой карты. Там изображен римский император Август, который дает распоряжение (картинку сопровождает подпись на латыни) троим землемерам — у каждого из них есть имя — идти вперед, «описать» каждый континент и вернуться с донесением. Геометрически точный лабиринт в работе, которая в остальном почти полностью нарисована от руки, может свидетельствовать о профессионализме землемеров и, если брать шире, — картографа. В конце концов, если верить легенде, и лабиринт, и компас были изобретениями Дедала.

Средневековый, или шартрский, лабиринт может похвастать просто невероятной точностью. В нем одиннадцать кругов, или колец, окружающих центр, и тропа по пути от входа к центру поворачивает тридцать четыре раза, чередуя повороты налево и направо. По мере приближения к центру тропа лабиринта проходит по половине или четверти доступной части окружности каждого круга, после чего сворачивает и проделывает то же самое в противоположном направлении. Рисунок смены четвертей и половин изменчивый, так же как и порядок чередования левых и правых поворотов, но определенный алгоритм в нем все же есть, а на полпути к центру рисунок разворачивается на 180 градусов, и последовательность четвертей и половин повторяется в обратном направлении. Заканчивается этот вывернутый наизнанку рисунок в центре лабиринта, и, чтобы вернуться обратно к выходу, следует конечно же снова повторить всю последовательность поворотов сначала в одном направлении, а с полпути лабиринта — в другом.

Этот рисунок (о котором подробно писал Крейг Райт) и даже ритм движения по тропе лабиринта может стать понятнее, если последовательность поворотов и отрезков записать на бумаге. И снова обратите внимание на то, что после поворота на полпути к центру последовательность повторяется в противоположном направлении.

Войдя в средневековый лабиринт, следует двигаться все время прямо, пока дорога не поравняется с пятым из одиннадцати кругов, после чего нужно резко (на 90 градусов) повернуть налево. И вот тут начинается рисунок:

Четверть пути по кругу, затем поворот по направлению к центру, смена направления и

Четверть пути обратно, затем резкий поворот влево, прямо до центра, четыре полных круга и поворот влево на пятом круге. Затем

Половина пути по следующему кругу, обратно, потом

Половина по следующему, обратно, потом

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина: это середина пути к центру, с этого места узор разворачивается в обратном направлении.

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Половина, затем резкий поворот направо по направлению к центру, четыре круга и поворот вправо на пятом круге Четверть

Четверть, затем резкий поворот вправо, еще четыре круга и прямо — в центр.

Когда идешь по лабиринту, едва ли все это можно заметить, но такой рисунок создает подсознательный ритм. Его можно почувствовать, даже если просто прочитать эту последовательность вслух. Впрочем, идущему по лабиринту может показаться, что по дороге к центру он большую часть пути удаляется от цели, а не приближается к ней. Такое чувство возникает оттого, что вход в петляющую часть лабиринта начинается не на одиннадцатом (самом отдаленном от центра) круге, а только на пятом, с которого тропа резко сворачивает и подводит идущего почти к самой середине, но оттуда снова медленно начинает разматываться в направлении самых отдаленных от центра колец. И уже под конец поворачивает обратно к цели и с удивительной стремительностью выводит к центру. Уиллем Куйперс, современный голландский дизайнер лабиринтов, создал внушительное количество таблиц и графиков, наглядно демонстрирующих то, что в глубине души понимали поколения тех, кто проходил через лабиринт: что своеобразная длина и ритм шартрского лабиринта заставляют идущего заглянуть внутрь себя и наводят на размышления. Что же касается длинных дуг критского лабиринта, то Куйперс считает, что они больше соответствуют идее «квеста».

Переход от критского лабиринта к шартрскому — это больше чем просто прогресс в области геометрии. Лабиринт стал христианизирован. Сцены битвы между Тесеем и Минотавром украшают центры некоторых средневековых лабиринтов, где раньше была только чаша с кольцами, но теперь их начинают воспринимать как аллегорическое изображение Христа, борющегося с дьяволом. Более того, в самом рисунке поворотов и смен направления тропы лабиринта угадывается форма креста, словно впечатанного в древнее изображение. Монахи, которые начиная с XIX века уже набрасывали новый, изменившийся дизайн лабиринта, подошли к этому делу со всей ответственностью. И несмотря на то, что для изображения лабиринта требовались линейка и циркуль, древний рисунок стал христианским символом.

Лабиринтам приписывали многое. В 70-х годах XX века — прежде чем подобные книги стали пользоваться успехом — Джилл Перс опубликовала провокационное исследование значения (или значений) спирали. В этой работе она говорит о том, что лабиринт — это «одновременно вселенная, мир, жизнь индивидуума, храм, город, человек, чрево — или кишечник — Матери (земли), мозговые извилины, сознание, сердце, паломничество, путешествие и Путь».

Сегодня при взгляде на лабиринт неизбежно возникает ассоциация с петляющей тропой. Однако, несмотря на долгую и богатую историю лабиринта, считать его картой, указывающей направление движения, начали относительно недавно — не раньше чем восемьсот лет назад. В последующих главах мы рассмотрим то, каким образом мужчины и женщины использовали древнее изображение для вдохновения и размышлений, в декоративных целях или просто забавы ради. Что бы ни означал лабиринт, он был абстрактен и представлял собой продукт вдохновенного творчества. Для нас сегодняшних лабиринт — это одно из первых интеллектуальных и художественных достижений далеких предков, преображение древнейшего следа, оставленного ими на лике земли: дорога, ведущая куда-то еще.


Два. Миф

Маловероятно, чтобы в IV или V веке до н. э. кто-нибудь из жителей Крита видел настоящий лабиринт, и все же на тяжелых серебряных монетах, которые чеканились в то время в Кноссе, изображены лабиринты. На одних монетах они круглые, на других — квадратные, но на всех неизменно одна-единственная дорожка оборачивается вокруг себя ровно семь раз, пока не достигнет центра. На обратной стороне некоторых из монет изображена фигура человека с головой быка, который сидит на корточках (или, может быть, не сидит, а подпрыгивает), и его согнутые руки и ноги образуют прямые углы. Как пример сфабрикованного местного культа эти монеты можно сравнить с современными римскими крышками на канализационных люках, на которых Муссолини повелел выгравировать древние имперские инициалы SPQR. В обоих случаях предметы повседневного обихода — монета и крышка люка — наделяются важной миссией: напоминать об ушедших великих временах, которые сохранились (если вообще сохранились) лишь в руинах. Для древних греков и жителей Крита, которые расплачивались этими серебряными монетами за покупки, история о лабиринте царя Миноса в Кноссе и о заключенном в нем Минотавре — получеловеке-полубыке — была такой же далекой древностью, как и Юлий Цезарь для чернорубашечников Муссолини.


Монета с изображением лабиринта, отчеканенная в Кноссе на острове Крит в IV или V веке до н. э.


Миф о лабиринте — куда более древний, чем осада Трои, — был широко известен в древние времена. Описывая изготовление оружия для Ахиллеса, Гомер говорит о событиях давно минувших дней. Самые первые греческие путешественники (тогда еще у них не было слова «турист») прекрасно это понимали. Геродот мог и не иметь отчетливого представления о том, как выглядела тюрьма Минотавра, но, наткнувшись в египетской пустыне на руины сложной конструкции — на что-то такое, что ему показалось «куда величественнее самих пирамид», он сразу понял, что перед ним лабиринт. И не мифический, а самый что ни на есть настоящий. Который, как он полагал, находился в Кноссе.

Вымышленная или реальная, история, на которой все основывается, довольно проста. Минос, как и древние герои Ирландии и многих других культур, был обладателем невероятно красивого быка. Быка подарил ему бог морей Посейдон, предполагая, что царь принесет быка в жертву. Но белый морской бык был до того прекрасен, что Минос не смог заставить себя расстаться с ним и вместо него принес в жертву другое животное из своего стада, попроще. Посейдон отомстил за обман. Он сделал так, чтобы жена царя, Пасифая, полюбила белого быка, что для Крита тех времен не было таким уж невероятным поворотом событий. Свекровь Пасифаи, Европа, тоже была влюблена в быка (быком тогда обернулся Зевс — одна из его обычных шуточек), в результате чего на свет появился Минос, вполне человеческой наружности. Царица поручила Дедалу, талантливому изобретателю и архитектору, вынужденному скрываться на Крите из-за обвинения в убийстве, которое висело над ним в Афинах, смастерить соблазнительную имитацию коровы, в которой она могла бы спрятаться. Но Пасифае повезло меньше, чем Европе. После спаривания (в одной из версий специально уточняется, что целомудренный Дедал тактично покинул пастбище, не пожелав становиться свидетелем удавшегося обмана) родился безобразный младенец — наполовину человек и наполовину бык. Минос, в приступе то ли гнева, то ли стыда, повелел изобретательному Дедалу выстроить лабиринт, чтобы упрятать в нем Минотавра (и, по некоторым версиям, Пасифаю вместе с ним), — да лабиринт до того запутанный, чтоб, попав в него, никто и никогда не мог бы оттуда выбраться.

Все это происходило во времена, когда Крит стоял во главе мира, а Афины, которым было еще далеко до своего будущего высочайшего статуса, представляли собой нечто вроде захолустной общины, возглавляемой царем Эгеем. Существует несколько версий того, как это произошло, но один из сыновей Миноса был убит — не то случайно, не то умышленно — в Афинах, и в качестве компенсации морального ущерба более могущественный правитель потребовал, чтобы каждые девять лет семь девиц и семеро юношей из Афин доставлялись в лабиринт — померяться силами с Минотавром. Из двух комплектов узников, отправленных в Кносс, ни один так оттуда и не вернулся. Когда подошло время третьей компании жертв, с ними вместе на Крит отправился Тесей — сын Эгея. Как только Ариадна, дочь Ми-носа, увидела Тесея, между ними вспыхнула любовь с первого взгляда, и, чтобы вывести его обратно живым, Ариадна дала Тесею клубок, который следовало разматывать, продвигаясь в глубь лабиринта. (В британском английском клубок бечевки называется clew, с годами преобразовавшийся в clue— ключ, подсказка, помощь в разгадывании загадки.) Минотавр был убит, и узники смогли бежать в Афины, правда, по дороге Тесей бросил Ариадну на острове Наксос. Еще он совсем забыл про белые паруса, которые, по просьбе отца, обещал расправить в случае, если ему удастся выйти живым из лабиринта, и, когда царь Эгей увидел, что корабль возвращается с черными парусами, горе его было так велико, что царь покончил с собой, бросившись в море, которое с тех пор зовется его именем.

Вот такая легенда лежит в основе этой истории, но, распространяясь по миру, она обросла множеством вариаций. В одной версии пленниками Миноса были не семеро юношей и семь девушек, а пять девушек и девять юношей, двое из которых переодевались девушками. В некоторых версиях Ариадна вынуждала Тесея обещать на ней жениться. В других она давала ему еще и волшебный шар, который можно было бросить в Минотавра, чтобы лишить его силы. Или дарила ему особый меч — зарубить чудовище. Совсем неожиданное прочтение мифа Патриком Конти наделяет клубок Ариадны куда большим могуществом, чем мог бы иметь простой моток бечевки. Это не просто клубок — это сложный узел, предшественник гордиева узла, сулящего тому, кто его развяжет, власть над миром. Александр Великий решил задачку просто: разрубил узел мечом. Тесей же, согласно этой версии, действительно смог развязать узел, и узор, увиденный им в изгибах развязанной нити, оказался картой, по которой можно пройти к центру лабиринта. В некоторых версиях Тесей не бросил Ариадну, а потерял ее во время шторма. Согласно еще одной версии, он забыл поднять белые паруса из-за того, что коварная Ариадна наложила на него проклятие. А Андре Жид в XX веке предположил, что «забывчивость» Тесея была не чем иным, как хитрой уловкой амбициозного наследника престола, который, предугадав реакцию отца на известие о гибели сына, воспользовался удачным случаем, чтобы возглавить царство на пике своего триумфа. Что же до Ариадны, то многие версии сходятся в мнении, что брошенная царевна пристрастилась к спиртному: вышла замуж за Бахуса — бога виноделия. И все же, пять девушек или семь, рассеянность или месть, в основе своей история остается неизменной.

Впрочем, Тесей был не единственным, кому удалось выбраться из лабиринта. Дедал — архитектор, прораб и изобретатель таких основополагающих строительных инструментов, как ручная пила и отвес, — тоже смог выйти из западни вместе со своим сыном, Икаром. Дедал, конечно, построил лабиринт на славу — не хуже, чем полая имитация коровы, настолько реалистичная, что на нее купился возбужденный бык. Минос был так разгневан причастностью Дедала к замыслу царицы, что и его тоже заточил в лабиринт. (А может, причина такого решения крылась в другом? Существует древняя традиция, по которой заказчики-правители казнят или наносят увечья своим архитекторам, чтобы копии их удивительных построек не появились в других царствах. Считается, что много столетий спустя шах, заказавший в память об умершей жене прекрасный Тадж-Махал, велел ослепить его строителя, чтобы тот не смог создать подобную гробницу еще раз.) Но, не имея нити Ариадны, даже Дедал не смог найти дорогу к выходу из собственного строения. Тогда, прибегнув к своей безотказной изобретательности, он создал крылья для себя и для сына, и они улетели: перемахнули через стены (наверное, лабиринт в конечном итоге все-таки был без крыши) — и помчались по воздуху через море. По одной из версий, работающие в полях стали свидетелями их побега, но не подумали, что происходит нечто необыкновенное: ведь боги часто летали туда-сюда. Дедал предупреждал сына, чтобы тот не поднимался слишком высоко: жаркое солнце могло растопить воск, скрепляющий его крылья. Но летать было до того чудесно, что Икар совсем забыл о наказе: подлетел слишком близко к солнцу — и упал в море. И хоть никто не обратил внимания, поэт У.Х. Оден отмечает, что «зрелище-то было потрясающее — мальчик, падающий с неба».

Дедал камнем бросился вниз, вытащил из воды тело сына и похоронил его на острове, который позже назвали Икария. Затем он полетел дальше и в конце концов добрался до города Кумы неподалеку от Неаполя. Там он построил храм в честь Аполлона, бога солнца, убившего его сына. На стенах храма были изображены и сцены того, что случилось на Крите, но, как писал Вергилий, Дедалу не хватило духу изобразить гибель Икара. Позднее Минос прослышал о том, что Дедал поселился на Сицилии, и устроил ему ловушку. Он назначил богатую награду тому, кто проденет нить сквозь закрученную спиралью (или, может, правильнее сказать — лабиринтом?) раковину тритона. Дедал не мог устоять перед соблазном принять этот вызов, обрывком паутины привязал нить к муравью, просверлил в верхушке раковины отверстие, поместил туда капельку меда, отпустил муравья — и тот мигом добрался до цели. Таким образом, раковина оказалась нанизанной на нить, которая не может не напомнить нам о нити Ариадны.

Впрочем, Минос не стал убивать Дедала, который только позже узнал, что подвергался опасности. Конец этой истории — по крайней мере, во многих ее версиях — достоин особенно кровавой серии мультфильмов про Тома и Джерри. Дедал заручился помощью двух дочерей местного царя, чью верность он заслужил, изготавливая им прекрасные игрушки, вместе они дождались момента, когда Минос забрался отмокать в чудесную горячую ванну. И сварили его заживо, окатив кипятком через отверстие, которое Дедал проделал в крыше бани. Сам же Дедал мирно умер от старости на острове Сардиния, где, по любопытному совпадению, на стене гробницы неподалеку от Лузанаса был обнаружен один из древнейших в мире образцов высеченных в камне изображений лабиринта — датирующихся, вероятнее всего, 1500 годом до н. э. Это классический семикруговой критский узор — точь-в-точь как на монетах Кносса.

А вот чего нельзя встретить в ранних мифических отчетах, так это подробных описаний лабиринта. Даже более или менее толковых намеков — и тех практически нет. Нам известно лишь то, что там было темно и запутанно и что лабиринт находился внутри огромного здания. Могли ли его узники, задрав голову, увидеть небо? Был ли пол лабиринта устлан костями и ужасными останками прежних жертв? Продували ли жаркие африканские ветра зловонные ходы? Современные читатели, вероятнее всего, представляют себе такой тип лабиринта, по которому пытаются перемещаться лабораторные крысы и веселые посетители ярмарок — запутанные коридоры, в которых то и дело оказываешься в тупике или вынужден делать выбор. Но этот вид лабиринта-ребуса появится лишь тогда, когда на смену Средним векам придет Возрождение. На всех древних рисунках лабиринтов изображается лишь одна извилистая тропа, не предоставляющая своему пленнику ни выбора, ни второй попытки. Как уже говорилось выше, нарисованный лабиринт был упрощенным символом (как сердце на День святого Валентина) куда более сложной реальности.

И все же у нас есть несколько подсказок, большинство из которых появится много позже в римских изложениях этой истории. Плутарх (ок. 46-120 н. э.) отмечал, что, бежав с Крита, Тесей и освобожденные им подростки-заложники причалили к острову Делос и там отпраздновали победу пляской: «Мерные движения то в одну сторону, то в другую как бы воспроизводят запутанные ходы Лабиринта»[6]. У поэта Катулла (ок. 84–54 до н. э.), чья версия критского приключения повествует скорее об обесчещенной женщине, чем о герое-триумфаторе, брошенная Ариадна кричит Тесею, что ведь это она вырвала его «из вихря самого смерти»[7]. Латинское versantem turbine leti один менее ортодоксальный переводчик перевел на английский как «головокружительное кружение смерти» — и в его варианте отразилось то одурманивающее представление о головокружительности, которое закрепится за лабиринтом на долгие века.

Впрочем, были и реальные, весьма основательные постройки, которые назывались лабиринтами и призваны были привлекать внимание отважных странников. Большинство современных путеводителей по Египту мало что могут рассказать о Гавайе, местечке рядом с Файюмским оазисом. Теперь там мало что осталось — одна только небольшая пирамидка да огромный пустырь вокруг. Но здешний лабиринт, который построил фараон, известный в наши дни как Аменемхет III, был центром древнего туризма, и среди его посетителей (или, по крайней мере, людей, которые впоследствии его описали) были такие авторы, как Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский и Плиний Старший. Геродот (ок. 484–424 до н. э.) стал автором одного из первых письменных свидетельств того, чем на самом деле являлся лабиринт.

«Египетские пирамиды, — писал Геродот с непривычной для него восторженностью, — это нечто, не поддающееся описанию.

Однако лабиринт превосходит… и эти пирамиды. В нем двенадцать дворов с вратами, расположенными одни против других, причем шесть обращены на север, а шесть на юг, прилегая друг к другу. Снаружи вокруг них проходит одна-единственная стена. Внутри этой стены расположены покои двух родов: одни подземные, другие над землею, числом 3000, именно по 1500 тех и других. По надземным покоям мне самому пришлось проходить и осматривать их, и я говорю о них как очевидец. О подземных же покоях знаю лишь по рассказам: смотрители-египтяне ни за что не желали показать их, говоря, что там находятся гробницы царей, воздвигших этот лабиринт, а также гробницы священных крокодилов… Верхние же покои, которые мне пришлось видеть, превосходят все творения рук человеческих. Переходы через покои и извилистые проходы через дворы, будучи весьма запутанными, вызывают чувство бесконечного изумления: из дворов переходишь в покои, из покоев в галереи с колоннадами, затем снова в покои и оттуда опять во дворы. Всюду каменные крыши, так же как и стены, а эти стены покрыты множеством рельефных изображений. Каждый двор окружен колоннами из тщательно прилаженных кусков белого камня. А на углу в конце лабиринта воздвигнута пирамида… В пирамиду ведет подземный ход»[8].

Для Геродота, человека безграничной любознательности, лабиринт представлял собой идеальное смешение тайны, загадки и опасности.

Римлянин Плиний Старший (23–79 н. э.) посетил это место около пятисот лет спустя, и лабиринт — еще более разрушенный — предстал перед ним постройкой куда более зловещей. Он написал о египетском и других лабиринтах, о которых знал лишь понаслышке (о лабиринте на греческом острове Лемнос, об этрусском лабиринте-гробнице неподалеку от Кьюзи, в Италии), в своей «Естественной истории». Лабиринты перестали быть удивительными находками. По мнению Плиния, они представляли собой «едва ли не самое немыслимое достижение человека, не стоящее потраченных на него усилий». Плинию лабиринт представлялся чудовищным изобретением, но при этом он осознавал разницу между изображением лабиринта и египетской реальностью. Лабиринт, который ему довелось посетить, Плиний сравнил с прекрасной напольной мозаикой, встречающейся в римских виллах, а также с «церемониальной» игрой в лабиринт, в которой состязались римские юноши, гарцуя на конях по специально размеченным полям, и нашел, что египетский лабиринт — это группа безрадостных, темных, сбивающих с толку построек. Дедал, писал Плиний, скопировал этот лабиринт с потерянного критского, но построил лишь «сотую долю» его коридоров, которые «кружат, ведут вперед и возвращают назад так путано, что это совершенно ошеломляет». И еще, писал он, этот лабиринт отличался от других тем, что он реален — а не выдуман каким-нибудь стародавним рассказчиком.

Дальше он пишет, что «в стенах часто проделаны двери, обманно предлагающие проход вперед, и пленник вынужден возвращаться обратно в те коридоры, по которым уже проходил в своих скитаниях». Вход и некоторые из колонн были сделаны из мрамора, но «остальная конструкция — из асуанского гранита, громадные блоки были уложены таким образом, чтобы даже огромный отрезок времени не смог их разрушить». Как и Геродот, Плиний пишет, что весь этот комплекс построек с его залами, пирамидами и декоративной лепниной полностью описать невозможно, а затем предупреждает: «Только окончательно выбившись из сил блужданием, посетитель достигает наконец головокружительной путаницы коридоров. А кроме того, здесь есть покои в верхних, чердачных этажах, на которые попадаешь по наклонным переходам и галереям, а оттуда вниз ведут лестничные пролеты из 90 ступеней». Внутри — колонны с изображениями богов, царей и чудовищ. «Некоторые залы спланированы таким образом, что, когда открываешь двери, раздаются ужасающие раскаты грома: а ведь надо отметить, что большую часть пути приходится преодолевать в темноте».

Итак, египетский лабиринт был темным и запутанным, полным пугающих звуков и фантастических рисунков, сохранившихся с незапамятных времен, и одни ходы пересекались здесь с другими, то уводя на более высокий уровень, то, напротив, увлекая под землю. И все, что справедливо для египетского лабиринта, писал Плиний, можно было сказать и о его критском прообразе. Изучая его, грекоримский географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.) отметил то, что будут открывать для себя наблюдатели лабиринта на протяжении многих веков: то, что вблизи представляется хаосом, при взгляде издалека или с высоты становится понятным и вполне логичным.

В XIV веке Боккаччо (1313–1375) признал, что за несколько столетий представления о лабиринте сильно изменились: «Этот лабиринт был совсем не таков, какими мы строим свои теперешние лабиринты — круги да причудливые повороты стен, и всякий, кто не повернет назад, непременно доберется до середины, а потом, четко следуя обратному кружению лабиринта, безошибочно выберется наружу… Нет, этот лабиринт был целой горой, внутри которой вырыты квадратные залы, в каждом — по четыре двери, по одной на всех четырех стенах, каждая дверь ведет в точно такую же комнату, и человек, оказавшийся в лабиринте, теряется и не знает, как отсюда выбраться»[9]. Можно подумать, будто Боккаччо описывает литографию М.К. Эшера[10].

Большинство античных путешественников, приезжавших на Крит в поисках лабиринта Минотавра, уезжали ни с чем — обычно им показывали всего лишь пустые поля, груды обломков или заброшенные пещеры. Впрочем, существует отчет греческого писателя по имени Флавий Филострат о том, как группе путешественников в 66 году н. э. был продемонстрирован лабиринт, в котором «некогда содержался Минотавр». Возможно, это были всего лишь россказни кого-нибудь из путешественников, а может быть, нашелся на Крите предприимчивый антрепренер, который просто предоставил публике то, чего она ждала. В ближайшие столетия многие места на Крите будут называть лабиринтом. В 1609 году англичанину по имени Уильям Литгоу покажут одно небезопасного вида место возле горы Ида (возможно, у римлян здесь была каменоломня), где, как он записал, «было множество дверей и колонн». Войти внутрь он не решился, «потому что там было много полых мест — если бы человек оступился и упал, едва ли его удалось бы спасти». Позднее в том же веке другой путешественник, Бернард Рэндольф, писал, что отказался войти внутрь постройки, которую ему представили как лабиринт, потому что не поверил своему проводнику. К тому же «одних только зловонных запахов здесь довольно, чтобы задохнуться». Поэту и художнику Эдварду Лиру здесь понравилось больше — в 1864 году ему показали место, где росли деревья, пели соловьи и «оставлены были фрагменты кирпичной кладки». Но вообще-то, когда дело касается лабиринтного туризма на Крите, путешественникам всегда следует помнить слова апостола Павла в его «Послании к Титу». Ссылаясь якобы на «из них же самих одного стихотворца», он написал: «Критяне всегда лжецы»[11].

В биографии Тесея, героя лабиринта, Плутарх говорит о царском сыне так, будто бы тот был историческим лицом, но время от времени перемежает традиционную историю (в которой присутствует на удивление мало драматизма) мнениями других людей. Легенда о Минотавре, говорит он, была известна всем, но есть и другие версии этой истории — кстати, прелюбопытные. Плутарх иногда совсем теряется в этих альтернативных версиях. Повествуя о докритских похождениях Тесея, он рассказывает, как юный наследник героически убил свирепую «кроммионскую свинью» по кличке Фэя. А потом, немного поразмыслив, добавляет, что существуют мнения, будто бы Фэя в действительности — не кличка чудовища, а всего лишь прозвище «разнузданной» женщины с кровожадными наклонностями, которую Тесей мимоходом умертвил по пути в Афины. Что же касается лабиринта, то он просто добавляет, что его рассказ — это критская версия развития событий. А надо бы напомнить, что мифы о Крите родились на материке, а не на самом острове.

Критяне утверждали, что жена Миноса Пасифая не влюблялась ни в какого быка, но, возможно, стала «слишком близка» с царским военачальником, грубым воякой по имени Тавр — в переводе с греческого «бык». И никакого Минотавра тоже не было. Похоже, согласно критской версии, Тавр — это и бык, и Минотавр в одном лице. Но наличие лабиринта признавали и здесь. Юношей и девушек из покорных Афин и в самом деле отправляли на могущественный остров Крит в качестве заложников, и там они помещались в тюрьму под названием Лабиринт, под стражу к жестокому Тавру. Афинские подростки не доставались на съедение чудовищу, но вручались в качестве награды за победу в погребальных играх, которые Минос устроил в память о сыне, погибшем в Афинах. И не над Минотавром одержал победу Тесей, а над Тавром — в погребальных играх, и в награду за это ему были возвращены афинские юноши и девушки. Во время этих игр прекрасная Ариадна и увидела впервые Тесея — и тут же его полюбила. Плутарх отмечает, что одной из необычных традиций Крита было то, что и женщинам дозволялось посещать подобные состязания. И хотя об этом не говорится, возможно, клубок Ариадны был подарен прекрасному афинянину как счастливый талисман — вроде ленточек, которые средневековые женщины якобы дарили рыцарям-избранникам перед поединком.

В книге «Золотая ветвь» шотландский антрополог-новатор Джеймс Фрэзер высказывает предположение, что Минотавр на самом деле был полой бронзовой статуей мужчины с головой быка: в эту статую заключались человеческие жертвы и заживо в ней запекались. А может быть, добавляет Фрэзер, как и в случае поклонения Молоху в Карфагене, юных жертв клали на полусогнутые руки истукана, из которых они выскальзывали в яму с пылающим костром, а зрители играли на флейтах и били в бубны, «чтобы заглушить крики», и устраивали праздничные пляски. Ну а лабиринтом, заключает Фрэзер, называлось место для проведения жертвенного танца.

Книга Фрэзера впервые была опубликована в 1890 году— вскоре после того, как сэр Артур Эванс обнаружил в Кноссе постройку, которая, по мнению многих, являлась лабиринтом царя Миноса. Эванс (1851–1941), преуспевающий и имеющий связи оксфордский археолог, отправился на Крит в 1980-х — изучать резные полудрагоценные геммы минойской цивилизации, но был очарован Кноссом. Очарован до такой степени, что в 1898 году купил это место, нанял огромную группу рабочих и начал раскопки. Он не «обнаружил» дворец. До него на этом месте копали по крайней мере восемь археологических групп, и следует помнить, что он не был ученым-исследователем. Он знал, что хочет найти, и нашел это — пускай и ценой воссоздания (или даже создания) искомого. В процессе своих «археологических работ» он в каком-то смысле изобрел развитое доисторическое сообщество, названное им Минойским, хотя такого названия не знало ни само сообщество, ни греки.

К 1935 году раскопки были окончены, Эванс откопал обширный комплекс из роскошных построек, парадных лестниц, поразительно хорошо сохранившихся фресок (некоторые даже говорили — подозрительно хорошо сохранившихся), складских помещений и целых жилых районов. И все это он объявил (в своем гигантском многотомном труде, опубликованном спустя несколько лет) Дворцом Миноса. Несмотря на то что комплекс по меньшей мере трижды был разрушен землетрясениями, Эванс полагал, что некоторые части дворца были построены еще в 3000 году до н. э., в то время как остальные — всего лишь в 1250-м до н. э. А когда раскопки и анализ были окончены, археолог отстроил дворец заново — в том виде, который считал первозданным, — используя (ведь нельзя было забывать про все эти землетрясения!) искусно замаскированный цемент и стальные конструкции.

И вот после многовековых поисков туристам наконец-то было на что взглянуть. Склон холма в Кноссе стал главной достопримечательностью острова, и, хотя воодушевленные местные экскурсоводы по сей день рассказывают туристам, что на этом самом месте Тесей убил Минотавра, как раз этого-то Эванс никогда и не утверждал. Ему вполне довольно было того, что обнаруженный им дворец принадлежал Миносу (правда, многие ученые полагают, что «Минос, сын Зевса» — общее название для всех правителей Кносса). В своих весьма выгодных с финансовой точки зрения публикациях он мог сколько угодно спекулировать популярностью мифа о лабиринте и намекать на то, что источник мифа обнаружен («это огромное здание с путаницей коридоров и извилистых переходов… было не что иное, как лабиринт более поздней традиции»), но он не скрывал своей нетерпимости по отношению к историям о Минотавре и каком-то там лабиринте. Он вообще говорил, что многократный пересказ этой кровавой истории в Древнем мире был на руку афинянам-шовинистам, которые преследовали цель «преувеличить тиранические черты» раннего минойского общества и тем самым «превратить Дворец, принадлежавший многим поколениям великих правителей, в логово людоеда». Единственным лабиринтом, в подлинности которого Эванс никогда не сомневался, был тот, который он лично спроектировал для фойе огромного особняка (ныне снесенного), построенного им недалеко от Оксфорда — здания с любопытной железной конструкцией на крыше, напоминавшей многим посетителям Эйфелеву башню. «Предубеждение, что Дворец… сам имел строение лабиринта, трудно искоренить», — писал он. Такое представление, казалось бы, подтверждали извилистые подземные переходы, по которым «человек мог пройти, согнувшись, но которые на самом деле представляли собой замечательные канализационные трубы из камня», эффектная фреска, где были изображены «девушки, борющиеся на арене с разъяренным быком», и похожий на лабиринт орнамент на стене, позаимствованный, по мнению Эванса, у египтян. «Загадочные формы и детали вроде этих, — писал он, — в преломлении древней саги вполне могли навести на мысль о «греческом лабиринте» вместе с чудовищем, обитавшем в его глубинах». В самом же дворце «всех этих сбивающих с толку путаниц и извилистой загадочности не было». Да, здание было весьма обширным, но построено обыкновенно: четыре стены, внутренний двор посередине и два симметричных входа — южный и северный.

Эванс полагал, что в этом превратном представлении о лабиринте следует винить древних греков, которые ошибочно (и возможно, намеренно) опознали развалины, найденные ими на Крите, — «последствия эллинских дней», как написал об этом Эванс. Наглядный пример этой путаницы был обнаружен на том самом египетском лабиринтообразном орнаменте. (Такой узор из многократно повторяющихся прямых углов называется меандр и лабиринтом не является, так как не имеет центра, а всего лишь бесконечные повороты.) В какой-то момент, когда дворец был уже разрушен, но еще не «обнаружен» Эвансом, неумелая рука древнего человека пририсовала к египетскому орнаменту фигурки людей, как будто бы потерявшихся в лабиринте.

Эванс, впрочем, ничуть не уменьшил путаницу, когда и сам начал называть разрушенное место «лабиринтом» (правда, у него была своя собственная трактовка этого слова). Несмотря на то что настоящего лабиринта здесь никогда не было, писал он, слово «лабиринт» тем не менее вполне применимо к этой постройке. «Исходя из древних критских аналогов, лабиринт означает всего лишь священное место хранения labrys, или двустороннего топора, символического оружия минойского божества, поклонение которому отражено во многих частях дворцовых усыпальниц и многократно повторяется в качестве орнамента на его каменных блоках и колоннах». История, впрочем, не пощадила такую интерпретацию значения слова «лабиринт» и напрочь лишила значимости двусторонний топор — и как уже говорилось в первой главе, большинство ученых сегодня считают, что связь между labrys и labyrinth — как бы популярна она одно время ни была — существовала лишь в воображении Эванса.

Тесею и Минотавру в своем пространном четырехтомном анализе руин Эванс уделяет совсем мало внимания, но зато к теме танца ученый отнесся весьма серьезно. В его книге есть даже фотография современных (рубежа XIX–XX веков) критских исполнителей народных танцев.


Двусторонний топор, или labrys, — фрагмент настенной графики в Кноссе


Впрочем, начиная с «Илиады» танцоры и в самом деле появляются едва ли не в каждой версии событий при дворе царя Миноса.

В лирическом описании будничных сцен, украшающих чудесный щит Ахиллеса, Гомер упоминает «площадку для танцев», которую Дедал выстроил для Ариадны. А что, если эта самая площадка и была лабиринтом? Заложники и убийство человека-быка у Гомера не упоминаются, но зато приводится динамичное описание того, какие танцы тут устраивались[12].

Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,

Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками.

Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы

Светло одеты, и их чистотой, как елеем, сияют;

Тех — венки из цветов прелестные всех украшают;

Сих — золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых.

Пляшут они, и ногами искусными то закружатся,

Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной,

Если скудельник его испытует, легко ли кружится;

То разовьются и пляшут рядами, одни за другими.

Купа селян окружает пленительный хор и сердечно

Им восхищается; два среди круга их головоходы,

Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине.

Особенно оживленным описание танца в большинстве прочтений легенды становится в тот момент, когда Тесей и освобожденные им заложники по пути в Афины причаливают к острову Делос, самому маленькому из греческих островов. И там они празднуют свое освобождение плясками, имитирующими повороты и изгибы лабиринта — рисунок их пляски, вероятно, походил также на брачный танец журавлей. Он стал известен как «геранос», или журавлиный танец, и исполнялся на Крите вплоть до XX века. В некоторых версиях танцующие даже объединяются в цепочку, взявшись руками за платки, и эта цепочка символизирует собой нить Ариадны.

Явно перефразируя Гомера, Эванс описывает танцы, исполняемые у него на глазах рабочими и их партнершами, как быструю и энергичную пляску, в которой танцующие берутся за руки и «кружатся как гончарное колесо». В некоторых танцах, пишет Эванс, человек, стоящий во главе цепочки, в определенный момент подпрыгивал высоко в воздух и после прыжка, бывало, опускался одной ногой на руки, подставленные ему следующим участником цепочки, а оттолкнувшись от них, переворачивался в воздухе и лишь после этого опускался на землю. На греческом чернофигурном сосуде, созданном приблизительно в 665 году до н. э. и известном под именем «ваза Франсуа», танцующие изображены как спокойные, нарядно одетые пары (почти каждая из фигур сопровождается надписью, поясняющей, кто здесь изображен), которые держатся за руки и следуют за играющим на лютне Тесеем. Большинство танцующих — бывшие афинские заложники, но, похоже, в пляску включились и некоторые члены команды корабля.

А что, если лабиринт и в самом деле был всего лишь втоптанным в земляной пол рисунком танца, отпечатком движения ног танцующих, который впоследствии сохранили здесь в качестве постоянного орнамента? Вполне возможно, что лабиринт не всегда подразумевал поиски выхода из запутанной ловушки, а появился на свет в качестве ритуального танца, исполняемого на площадке, размеченной таким образом, чтобы танцующим было проще следовать замысловатому узору — точь-в-точь как в балетных школах отмечают на полу шаги для разучивания вальсов и фокстротов.

А если лабиринт — это рисунок танца, то многие неясные места в истории Тесея становятся понятнее. Например, упоминание о том, что игры в Кноссе посещали как мужчины, так и женщины, возможно, является отголоском пояснения критской традиции совместного танца мужчин и женщин, не вполне обычного для греческой среды, где во многих сообществах были приняты раздельные танцы. (Гомер также придает особую важность тому факту, что пары, изображенные на щите Ахиллеса, танцевали вместе и даже касались друг друга.) А то, что, согласно одной из версий легенды, заложниками на самом деле были не семь девушек и семеро юношей, а пять девушек, семеро очевидных юношей и двое юношей, переодетых девушками, — не означает ли, что речь идет о кордебалете некой древней церемонии?

Поэт, прозаик и иногда — филолог-классик Роберт Грейвс (1895–1985), которого не всегда принимают всерьез «настоящие» филологи-классики, полагал, что в основе легенды о лабиринте, возможно, лежит мозаичная танцевальная площадка у входа во дворец в Кноссе: «…поле перед дворцом занимала площадка для танцев с выложенным лабиринтом фигур, которые были обязательны при исполнении эротического весеннего танца»[13]. На создание подобной композиции, по предположению Грейвса, художников вдохновили капканы для ловли куропаток — птиц, которые, как и журавли, исполняют свой яростный любовный танец, прихрамывая. В центр лабиринтоподобного капкана помещалась клетка с самцом куропатки, он выкрикивал любовные призывы и заманивал в ловушку самок, которых ударом по голове встречал охотник. Можно предположить, что в танце награда, поджидающая танцующих в центре, была куда приятнее, чем удар по голове.

Куропатка, впрочем, и сама однажды появляется в мифе о лабиринте. В своих «Метаморфозах» Овидий рассказывает, как Дедал, достав из моря тело Икара, хоронил его, а тем временем «куропатка-болтунья в болоте / крыльями бить начала, выражая кудахтаньем радость»[14]. Очевидно, куропатка напоминает Дедалу о племяннике, которого он убил в Афинах — из-за чего, собственно, он и явился ко двору царя Миноса. Дедал воспылал ревностью к сыну своей сестры, своему ученику, потому что у того были все задатки к тому, чтобы стать еще более гениальным изобретателем, чем Дедал. Он создал циркуль и даже хвастался тем, что острые кости рыбьего скелета навели его на мысль о ручной пиле. Пила стала последней каплей в чаше терпения Дедала, который утверждал, что уже сам изобрел этот инструмент, — и он сбросил племянника с крыши храма. Дедал постарался спрятать тело, но боги превратили душу юноши в куропатку. Возможно, птица, ликующая над могилой сына Дедала, — всего лишь художественный прием, одна из метаморфоз, но вполне вероятно, что ее образ отсылает нас к истокам создания танцевальной площадки Ариадны.

Если представить себе, что в основе мифа о лабиринте лежит не история о кровавом убийстве чудовища, а эротический танец на особым образом размеченном полу, конечно, становится намного проще найти объяснение загадочному рисунку, нацарапанному довольно грубо на предмете, который на первый взгляд представляется небольшим коричневым винным кувшином этрусков VII века до н. э. и хранится в римском Капитолии. Названный «кувшином из Тральятеллы» в честь местечка в Италии, где его обнаружили в 1878 году в захоронении, этот сосуд стал причиной самых жарких споров в области изучения лабиринта.

Если рассматривать его узор слева направо — так, будто читаешь комикс, — то первым видишь изображение женщины с мячом в руке, напротив которой стоит мужчина. (Что символизирует этот мяч — клубок или золотое яблоко? И кто это на рисунке — Тесей и Ариадна или Афродита и Парис, и в таком случае мячик в руке — это яблоко раздора, положившее начало Троянской войне?) Следующая сцена — семеро юношей, которые идут прикрываясь щитами, украшенными изображением дикого кабана, а за ними — двое всадников, и на их щитах — птицы. За спиной у первого всадника сидит обезьяна, но есть предположения, будто бы это горбатый карлик. А затем, после схематичного наброска лабиринта, подписанного (возможно, намеренно неверно) «Троя», следует романтическая интерлюдия, которую в обсуждении сосуда часто оставляют без внимания. А на этом рисунке, завершающем некую процессию, или танец, или даже спортивное состязание, две пары длинноволосых людей (или, возможно, это одна и та же пара, но изображенная в двух разных позах?) с энтузиазмом совокупляются рядом с лабиринтом, очень похожим на тот, который чеканили на кносских монетах.


Изображение на сосуде для вина, изготовленном этрусками в VII веке до н. э.


В следующей главе мы поговорим подробнее об этой загадочной сцене на этрусском кувшине. Однако — какой бы несерьезной она ни казалась — версия о том, что миф о лабиринте сводится к провокационной эротической пляске, в которой танцующие «крутятся-вертятся» сложными кругами по направлению к центру, к наивысшей точке наслаждения, проливает свет на многие непонятные моменты происхождения лабиринта.


Три. Город

На протяжении столетий Тесей, убийца Минотавра, представал во многих лицах. В Древнем мире мужественным деяниям Тесея-героя и искателя приключений соответствовали подвиги его кузена Геракла (для римлян — Геркулеса). В феодальные времена он виделся славным королем — таким, как король Артур. А ведь и в самом деле его первый подвиг, ознаменовавший собой окончание детства, во многом предвосхитил первый подвиг короля Артура Пендрагонского. Юный Артур должен был вынуть меч из камня, и это означало бы, что он станет королем. Молодой Тесей — в деревне, где его вырастила мать, — сумел поднять огромный камень и найти под ним меч (и, возможно, более практичную вещь — пару сандалий), прежде чем отправиться в Афины, где царь Эгей признал его наследником (ведь это он сам спрятал под камнем меч и сандалии до рождения Тесея — чтобы спрятать и защитить будущего правителя).

Во времена Средневековья, когда притчи, религиозные аналогии и аллегории проникали буквально во все, начиная с чисел и заканчивая символикой домашних животных, Тесея почитали в христианских церквах, поскольку один из его поступков предвосхитил Иисусов. Оба они спустились в преисподнюю, чтобы встретиться с самим дьяволом и освободить заблудшие души. Тесей отправился туда на склоне лет, чтобы вызволить Персефону, — и Христу предстояло сделать то же самое между моментом распятия и воскрешения. Хотя один спускался в царство Тартар, а другой — в ад, оба героически прошли испытание и вернулись на землю, хотя Тесей и не был столь удачен в своих поисках, как Иисус. Ну а схождение молодого Тесея в самое сердце лабиринта — не было ли оно само по себе символическим и даже иконографическим, прямо в духе христианства, столкновением с рогатым Сатаной?

Но в Риме и во всей Римской империи Тесей не имел себе равных. В культуре, для которой культ, почти обожествление города был так же силен или даже сильнее, чем поклонение богам, Тесея славили как легендарного основателя городов. И хотя это не было целиком его заслугой, его эмблема — лабиринт — стала олицетворением всех городов. Плутарх был одним из первых, кто прославил Тесея как городского героя. Пожалуй, именно в этом и заключается основная идея его «Жизнеописания» Тесея, хотя Роберт Грейвс и утверждает, что дело было всего-навсего в «политической пропаганде».

Плутарх родился и умер в небольшом городе неподалеку от Дельф, когда Греция была всего лишь незначительной частью Римской империи. Говорили, будто бы он был в Афинах в те дни, когда туда приезжал с визитом Нерон, а позже некоторое время жил в Риме, где познакомился с императором Адрианом, и тот назначил его на политический пост в Греции. Плутарх написал много трудов по философии и истории. Среди его работ есть человеконенавистнический трехсторонний спор между Одиссеем, соблазнительницей Цирцеей и свиньей, из которого свинья выходит бесспорным победителем. Но самая известная работа Плутарха — это его «Сравнительные жизнеописания», сборник из сорока шести биографий греческих и римских героев. В книге рассматриваются двадцать три пары греков и римлян, чьи биографии, по мнению Плутарха, были схожи. Большинство героев повествования — реально существовавшие исторические персонажи, причем греки всегда выглядят немного лучше, чем римляне, но начинается повествование с легенды о Ромуле, мифическом основателе Рима, а противопоставляется ему Тесей, создатель афинского города-государства.

После того как Тесей покинул Ариадну, а его отец как нельзя более кстати покончил с собой, герой вернулся на континент вместе с освобожденными критскими заложниками и начал то, что Плутарх считает его главным достижением. Он взял власть над неорганизованным местом под названием Афины и превратил его в великий город. Он положил конец монархическому строю (хотя и сохранил за собой право командовать армией), объединил разрозненные общины, из которых состояла Аттика, разрушил их отдельные дома совета и воздвиг единый дом совета на том месте, где теперь находится Акрополь. Бедняки, пишет Плутарх, сразу же согласились на нововведения, богатых же пришлось уговаривать дольше. Тесей учредил монетный двор, где стали чеканить монеты с изображением быка, а также составил конституцию, согласно которой провозглашался демократический строй («союз всех народов») и в нем выделялось три класса: благородных, землевладельцев и ремесленников. Устройство Афин было до того успешным, что в «Илиаде» Гомер лишь одних афинян называет «народом».

Хотя Тесей и Ромул, в отличие от остальных героев Плутарха (таких, как Солон и Юлий Цезарь), были скорее персонажами легендарными, чем историческими, их можно было использовать в качестве образцов идеализированных основателей идеализированной формы правления. Ведь не случайно Плутарх, который писал во время расширения Римской империи, отправляет Тесея — сразу же после создания афинского города-государства — в Черное море, чтобы он основал другие города и сделал их греческими колониями. Грейвс называет это пропагандой, но под пером Плутарха герой, которому удалось выйти из лабиринта, сумел одолеть и другой лабиринт — город.

Примерно за сотню лет до Плутарха Вергилий (70–19 гг. до н. э.) уже четко определил и даже воспел связь между лабиринтом и городом, а также добавил еще один важный элемент — мифический прототип всех городов, Трою. Лабиринты и миф о лабиринте не играют никакой очевидной роли в общеизвестной истории о Трое и Троянской войне. И все же легендарный город с его непреодолимыми стенами, башнями без наверший и воротами, слишком узкими для того, чтобы сквозь них мог пройти гигантский деревянный конь, на протяжении многих веков будет вызывать устойчивую ассоциацию с лабиринтом. Когда греки поплыли в Трою, чтобы вернуть похищенную Елену и отомстить за свою поруганную честь, они увидели (по крайней мере, так гласит легенда) первый крупный город Древнего мира, город, который все последующие города — вплоть до Средних веков и Возрождения — станут почитать как свой старейший первообразчик.

Многие филологи считают лучшей работой Вергилия «Эклоги», десять длинных буколических поэм, восхваляющих сельскую жизнь, смену времен года, вызревание винограда и маслин и сбор урожая. Эти поэмы принесли Вергилию благоволение и покровительство человека, который стал первым римским императором, — Октавиана Августа. Впрочем, более всего Вергилий запомнился своей неоконченной эпической поэмой «Энеида», написанной им для Августа. В ней поэт восхваляет не только основание Рима, города всех городов, но и падение его прототипа — Трои. Поэма наполнена метафорическими и прямыми упоминаниями лабиринта и содержит лучшее из существующих описаний популярной римской игры-лабиринта под названием «Троянская игра». «Энеида» повествует о троянском герое Энее и о том, как он окружной дорогой добирается из горящего города до Италии, где, под руководством богов (ну или, по крайней мере, некоторых из них) ему предстоит заложить город, который станет столицей мира. Вергилий пишет, что задачей Энея было «основать римский народ». Не кто иной, как Юпитер, бог-отец, говорит своей дочери Венере, что Эней «и законы, и стены воздвигнет»[15]. В книге второй, сбившись с пути, Эней оказывается в Карфагене в Северной Африке, и царица Дидона просит его поведать ей свою историю. В захватывающем монологе он рассказывает о завершении десятилетней осады его родного города греками, о том, как были разрушены стены, чтобы принять в дар огромного деревянного коня, о двуличии греков и о падении Трои. В монологе этом содержится один из самых ярких образов классической литературы: Эней, взвалив на спину старика отца и взяв за руку сына, выводит свою жену из хаоса горящего, павшего города. В смятении умирающему старику кажется, будто он видит вспышку света на бронзе вражеских щитов, и он велит сыну бежать. Эней говорит: «Я без дороги бежал, выбираясь из улиц знакомых…» И далее следует описание преодоления лабиринта — запутанного пути, поворотов то влево, то вправо среди островов и портов Средиземноморья и даже, вслед за Тесеем, схождением в подземное царство. Но дорога всегда идет к неотменимой цели, к городу, который Энею предстоит основать на берегах Тибра. Образы лабиринта растут и множатся, как скрытые, так и явные. В городе Кумы он и его спутники посещают храм, который Дедал по собственному обету построил в память о погибшем сыне и их освобождении из лабиринта Миноса. И здесь, на великолепных дверях, анахронично напоминающих двери баптистерия флорентийского собора, выполненные скульптором Лоренцо Гиберти в XV веке, они увидели сцены из жизни и смерти Минотавра. А на морском берегу той части материка, где теперь находится Албания, они обнаруживают миниатюрную копию Трои — с башнями, стенами и воротами. Ее построил, тоскуя по дому, один из сыновей троянского царя и, хотя Вергилий не мог этого предвидеть, миниатюрная Троя предвосхищала множество лабиринтов «город Троя», которые будут спустя столетия строиться в Британии, Скандинавии и Северной Европе. На прекрасном щите Энея выгравировано семь концентрических кругов — и они напоминают собой классический критский лабиринт. А во время кульминационного поединка Энея с Турном рядом с тем местом, где вскоре будет воздвигнут Рим, его движения описаны с помощью терминов лабиринта: «…встречи с Турном ища, и Эней кружит по равнине». Ну а затем автор напоминает нам о праздничных играх, которые затевались в поэме раньше:

Пятый замкнули они уже круг, пять раз пробежали

Путь свой туда и назад: ведь не ради ничтожной награды

Так состязались они, но о жизни спорили Турна.

Эти повторяющиеся образы — больше чем просто художественный прием. Они указывают на то, что Рим мистическим образом стал воплощением павшей Трои. И частью священного основания Рима стала ритуальная игра.

Ничто не показывает связь между городом Гомера и Римом лучше, чем Троянские игры. В книге пятой, покинув наконец Карфаген и страстные объятия царицы Дидоны, Эней и его маленький флот сбиваются с курса — как с ними часто случается — и причаливают к берегу недалеко от горы Эрикс, на северо-западном побережье Сицилии. Другие беженцы из Трои уже обосновались на склоне горы, и там Эней почтил память умершего отца, организовав день погребальных игр, в которые входили гонки кораблей, бег наперегонки, кулачные поединки, метание копья и соревнование по стрельбе из лука. Товарищи Энея по кораблю, осевшие на Сицилии троянцы и местные жители состязались за право обладания наградами как простыми, так и роскошными: лавровые венки, серебряные кубки, доспехи, щиты, бык и даже рабыня с двумя грудными близнецами.

Но вот какой приз ждал победителя соревнования последнего дня игр, Троянской игры, Вергилий не сообщает. Участниками игры были подростки — дети троянских аристократов: «юный блистающий строй на виду у отцов выезжает». В Троянской игре сочетались элементы объездки лошадей, военные сражения, поло и конная акробатика, и все это — на площадке, размеченной, должно быть, кругами под стать классическому семикруговому лабиринту Крита. Точно так же как американский писатель не сочтет нужным прерывать повествование и объяснять правила игры, если в его романе описывается чемпионат США по бейсболу, Вергилий полагал, что все и без него знают, как играют в эту игру. К сожалению, современные читатели правил игры не знают и вынуждены вчитываться в его отчет об игре как в замысловатую загадку. Есть три команды — хотя бы это ясно из повествования — и все участники сидят верхом на лошадях. Каждая команда представляет собой колонну из шести пар мальчиков, которую возглавляет вождь и сопровождает взрослый «наставник» — инструктор или тренер. На голове у каждого — венок, а на шее — золотая цепь. Все держат в руках по два кизиловых дротика со стальными наконечниками, а у некоторых за спинами — колчаны со стрелами. Три миниатюрных конницы ездят по кругу, пока не услышат щелчок бича. И тогда отряды разбиваются на «вражеские» группы и разыгрывают нападение.

Вспять повернули они, друг на друга копья наставив,

Поле; всадников круг с другим сплетается кругом,

Строй против строя идет, являя битвы подобье.

Вот одна сторона убегает, а вот, повернувшись,

С копьями мчится вперед; вот обе смыкаются мирно,

Рядом летят… На критских холмах, повествуют, когда-то

Был Лабиринт, где сотни путей меж глухими стенами

В хитрый сплетались узор и где все путеводные знаки

Людям помочь не могли, безысходно блуждавшим вслепую.

Так же теперь следы перепутались юных троянцев,

То убегавших стремглав, то сходившихся в битве потешной,

Словно дельфины, когда в многоводном море Ливийском

Или Карпафском они затевают резвые игры.

Герман Керн, великий немецкий историк лабиринтов, называет Троянские игры «своего рода первым балом для мальчиков-наездников». Эти игры, как ритуал инициации (и демонстрация физических данных), проводились всего в двух случаях — во время погребальных игр и в ходе церемоний по закладыванию новых городов. Хотя Вергилий не говорит о том, что площадка для игры была оформлена в виде лабиринта, Плиний Старший в своем описании египетского лабиринта упоминает такие лабиринтообразные площадки для игр в Риме.

Вероятно также, что образец этрусской керамики, упомянутый в конце предыдущей главы, — кувшин из Тральятеллы со всеми его щитами, копьями и шагающими мужчинами — является иллюстрацией заключительной части Троянской игры. Мы видим двух юношей, вырвавшихся из лабиринта под названием «Троя», причем один из них явно справился с заданием быстрее, чем второй. И возможно, любовные сцены, которые за этим следуют и на которые указывает длинноволосый мужчина или женщина в клетчатом платье, всего-навсего знак того, что мальчики достигли новой ступени зрелости.

Вергилий завершает отчет о Троянских играх кивком в сторону своих понимающих современников. Он говорит, что первым в качестве части ритуала закладывания города «эти ристания ввел, состязанья устроил такие» сын Энея Асканий, когда возвел стены вокруг Альба-Лонги — города-предшественника Рима. По словам Вергилия, он обучил игре италийцев — прародителей римлян, а они, в свою очередь, научили в нее играть своих детей, и со временем сам Великий Рим принял игру «как наследие предков» и хранит не только в качестве церемонии для исторически важных событий, но и просто как спорт. В годы правления покровителя Вергилия, императора Августа, Троянская игра стала так популярна, что число участников в ней выросло с двух состязающихся команд (а именно так в нее играли в первоначальном варианте) до трех. Светоний в своей биографии «Божественного Августа» включил Троянские игры в раздел, описывающий такие популярные развлечения, как гонки на колесницах по амфитеатру, а также и крошечный карлик, который «был двух футов ростом, семнадцати фунтов весом, но голос имел неслыханно громкий»[16]. Император, пишет Светоний, поощрял игру: «В цирке у него выступали возницы, бегуны и зверобои: иногда это были юноши из самых знатных семейств. Устраивал он не раз и Троянскую игру с участием старших и младших мальчиков, чтобы они по славному древнему обычаю показали себя достойными своих благородных предков». Однако этот спорт был небезопасен. Август подарил крученое золотое ожерелье, известное у бриттов и галлов как «торк», мальчику по имени Ноний Аспренат, который сделался хромым после того, как упал с лошади, и позволил ему и всем его потомкам сменить имя на Торкват («носитель торка»). На игру был наложен запрет, после того как внук сенатора сломал ногу. Теперь неясно, было ли Марсово поле, огромная площадка, посвященная богу войны Марсу, на которой проводились Троянские игры, выложена узором лабиринта, которому должны были следовать всадники, но копыта лошадей определенно втаптывали в землю рисунок лабиринта. И из большого круглого мавзолея, который поблизости от площадки строил для себя император, этот рисунок, должно быть, можно было наблюдать в течение нескольких дней после состязаний. Более устойчивые узоры лабиринта встречаются на римских мозаичных полах, и они тоже обнаруживают римский обычай проводить параллели между лабиринтом и городом. Между и веком до н. э. и v веком н. э. искусные мозаичные полы — а порой и стены — выкладывались в частных домах, общественных зданиях, банях и даже усыпальницах. Это был дорогой вид искусства: владелец такого пола мог не сомневаться в том, что все смогут оценить масштабы его богатства. Для самой распространенной формы мозаики тысячи крошечных кубиков из глазурованной керамики, стекла, камня и терракоты соединялись в геометрические узоры или рисунки. Для экономичного варианта использовались более крупные куски материала определенной формы — так же как со временем разные куски цветного стекла будут использоваться для создания витражных окон. Иногда, особенно на итальянской материковой части, при изготовлении каменных полов применялись всего два цвета, обычно черный и белый, но в большинстве случаев это были действительно потрясающие многоцветные картины, выполненные в камне. В составленном в 70-х годах прошлого века каталоге сотен уцелевших римских полов пятьдесят четыре образца (четыре в одних только Помпеях) имели вид лабиринта. Интересно, что, хотя римские мозаичные полы имели греческое происхождение и римляне часто нанимали для их создания греческих мастеров (особенно в римских колониях в Северной Африке), древние полы с изображением лабиринта в Греции встречаются крайне редко. Это — определенно римское украшение.

Но вот зато орнамент меандр греки использовали для украшения своих жилищ и посуды весьма активно. Свое название узор получил от реки Меандр (сейчас — Большой Мендерес), которая причудливо течет по извилистому руслу через Северную Турцию и представляет собой непрерывный орнамент из прямых углов в разных вариациях — греки собрали их все вместе, переработали и создали свой собственный узор-лабиринт. В римском лабиринте до центра по-прежнему можно было добраться только одним способом, и возможности выбора или принятия решения не представлялось. Но классический критский лабиринт с его широкими дугами, перекидывающимися с одной стороны на другую, вышел из моды. Римские мозаичные лабиринты бывали и круглыми, но большинство из них имеют квадратную форму, и все без исключения аккуратно разделены на четыре равные части — точь-в-точь как делились на кварталы римские города. Тропа, ведущая к центру, тщательно и досконально исследует поочередно каждую четверть и лишь после этого идет к следующей четверти — но назад ни разу не поворачивает. И там она проделывает то же самое. Однако деление узора на аккуратные четверти — не единственный способ урбанизации римлянами лабиринта.


Орнамент меандр, элемент оформления древнегреческой амфоры


Почти каждый мозаичный лабиринт окружает мозаичное изображение городских зубчатых стен с дозорными башнями и укрепленными городскими воротами. И в то время как сам лабиринт обычно изображается без какой-либо попытки передать глубину или объемность, стены вокруг часто (и с большим рвением!) рисуются с намеком на перспективу. Укрепленные стены в критском мифе не участвуют, но они — основополагающая метафора в истории о Трое с ее «башнями без верха» и, как поясняет Вергилий в «Энеиде», прокладывание «борозды границ», которая обозначает будущее расположение оградительных стен, — один из первых пунктов церемонии по закладыванию города.


Римский мозаичный пол на вилле Харфэм в Англии


Смешение Крита, Трои и Рима — самый распространенный аспект римских лабиринтов. Один из самых больших и хорошо сохранившихся римских лабиринтов — это мозаика конца III века н. э., которая находится в банях роскошной усадьбы неподалеку от Зальцбурга, в Австрии. С учетом довольно широкого края, ее размеры составляют 18 футов в длину и 21 — в ширину. В центре изображен Тесей, приготовившийся сразить смертельным ударом съежившегося Минотавра. Слева, за пределами лабиринта, Ариадна дает Тесею клубок. Вверху изображены они же, но уже на корабле, который следует в Афины. Справа Ариадна сидит одна, скрестив ноги и уложив подбородок на правую руку, сжатую в кулак. В зависимости от того, какой вам видится ее поза и выражение лица, она то ли брошена Тесеем на острове Наксос, то ли терпеливо дожидается возлюбленного, который вот-вот расправится с чудовищем и явится к ней. Вокруг лабиринта раскинулся узор из кирпичных и каменных стен с бойницами. Единственный проем в стене — это арка, ведущая к началу лабиринта и расположенная рядом с задумчивой Ариадной. Ее красная нить тянется вдоль всего петляющего пути и по дороге к центру делает тринадцать оборотов.

Нить Ариадны можно наблюдать и на нескольких других мозаичных полах-лабиринтах. На каменном полу IV века н. э., ныне расположенном в кафедральном соборе Алжира, в Северной Африке, нить лежит скомканная и заброшенная — ее обронили, дойдя всего до второго поворота. Впрочем, нить на полу может быть проявлением еще одного модного веяния римского внутреннего убранства. Существовал распространенный вид мозаики под названием «неподметенная комната»: на полу изображались кости, недоеденные фрукты, куски хлеба и другие объедки — и казалось, будто бы весь этот мусор и в самом деле остался лежать на полу. Возможно, брошенная нить Ариадны была всего лишь еще одной оптической шуткой.

В зальцбургской мозаике на арке, ведущей к началу лабиринта, нет ворот, но на полу в подземной римской усыпальнице III века н. э. в Гадрумете (современный Сусс, Тунис) лабиринт начинается за двойными дверями. И, как и приличествует месту погребения, двери эти закрыты. Надпись на них гласит: «HICINCLOSUS VITAMPERT» («Тот, кто заперт за этими дверями, умрет»). В центре лабиринта лежит на спине предположительно мертвый Минотавр, а за пределами лабиринта уплывает переполненное людьми судно. В правом нижнем углу пола изображен круг — точнее, два круга, один внутри другого, — под которым может подразумеваться совершенство, вечность, а может быть, даже клубок Ариадны.

Сцены из легенды о Минотавре украшают большинство римских мозаик-лабиринтов, но встречаются и исключения. В центре лабиринта в римском порту Остия изображен маяк, возможно даже местный. В середине ныне утраченного каменного пола из Помпей был сложен из мозаики военный шлем. А на недавно обнаруженном в Йоркшире (Британия) полу особняка начала IV века н. э. цель лабиринта — цветок с четырьмя лепестками.

Вот только по римскому лабиринту никто никогда не проходил. Все они выполняют чисто декоративную роль. Нет ни одной тропы ни в одном римском лабиринте, которая была бы достаточно широка для того, чтобы по ней можно было пройти. А Герман Керн к тому же утверждал, что во многих из уцелевших римских лабиринтов есть ошибки. Эти ошибки, даже если они были сделаны художником ненамеренно, не позволяют успешно добраться до центра, даже если ты просто попытаешься проследить путь лабиринта глазами. Это может означать, что римлян, вероятно, не так уж сильно беспокоил вопрос действительного устройства лабиринта, и они не находили никакого глубокого философского смысла в том, чтобы проходить по его петляющей тропе. Доктор Бернис Курчин, археолог, работавшая в Помпеях, высказала предположение, что римской природе было не свойственно интересоваться движением внутрь, к центру чего-либо. Это были граждане — если, конечно, не принимать во внимание женщин и рабов — бесконечно расширяющейся империи. Инстинктивно они двигались вовне, прочь от центра — то есть, собственно, от Рима.

Первый напольный лабиринт, являющийся одновременно римско-католическим и христианским — по крайней мере, самый старый из дошедших до наших дней, находится в Алжирском соборе — пожалуй, единственном соборе такого рода. Лабиринт этот имеет восемь футов в ширину, и, изначально установленный в пятинефной базилике IV века н. э. в алжирском городе Эль-Аснам, своей аккуратно разделенной на четыре части тропой напоминает любую из римских мозаик, какие можно встретить повсюду в Северной Африке, разве что (как уже упоминалось выше) у входа лежит оброненная нить Ариадны. Но вот что делает эту мозаику действительно уникальной, так это ее середина, цель лабиринта — квадрат из букв (тринадцать на тринадцать), который неверно называли кто палиндромом, кто анаграммой. Возможно, правильнее было бы назвать его «буквенным лабиринтом», но даже такие крупные специалисты по головоломкам, как Мартин Гарднер и Уилл Шортз, так и не смогли отнести этот квадрат к какой-нибудь известной категории головоломок. Послание на полу, Sancta Eclesia («Святая церковь»), складывается снова и снова, начиная с буквы S в центре и двигаясь в любом направлении, кроме диагонали. Уилл Шортз, редактор рубрики кроссвордов в газете «Нью-Йорк тайме», высказал предположение, что, возможно, квадрат был создан вовсе не для того, чтобы ломать над ним голову, а для того, чтобы можно было повторить священную фразу как можно большее число раз на отведенной для этого площади. Одни и те же буквы используются по нескольку раз. Ведь и в самом деле существует род короткой молитвы, длиной в два-три слова (например, «Господи, помилуй»), которую называют возгласом, и считается, что ее чудотворное действие заключается не в длительности, а в легкости многократного повторения. Возможно, слова Santa Eclesia были не только описанием, но еще и благословением. Вот как выглядит этот квадрат:



Возможно, после небольшой редактуры прочитать головоломку будет проще:



Этот уникальный пол можно рассматривать как одну из последних римских напольных мозаик, и, хотя суть его определенно «христианская», подход здесь все равно обнаруживается римско-католический. Чтобы добраться до буквенного лабиринта в центре, необходимо пройти знакомый римский путь по четвертям. А чтобы расшифровать послание, человек, добравшийся до центра, должен проследить глазами (пройти этот лабиринт ногами невозможно, он слишком мал) из центра вовне. И куда бы ни двинулся его взгляд (на север, на восток, на юг или на запад), из букв всякий раз будет вырастать одно и то же послание. Как фонтан, разбрызгивающийся из центра, или империя, разрастающаяся во все стороны от столицы. Или новая религия, распространяющаяся по миру из той же столицы. Это по-римски.

Возможно, мы допускаем историческую неточность, но уж очень велик соблазн взглянуть на мозаичный пол в итальянской Равенне, последней столице Западной Римской империи, как на символ такого подхода. На полу церкви Сан-Витале VI века обнаруживается еще одна мозаичная загадка — лабиринт, в котором треугольные плиты дорожки указывают направление от центра и, похоже, означают (по крайней мере, для современного глаза), что идущий по лабиринту должен двигаться вовне, туда, где традиционно должен быть вход.


Элемент мозаичного пола церкви Сан-Витале в Равенне, Италия


Но этот пол исторически не имеет никакого отношения к римлянам, даже к последним из них. Он был создан в Средние века, намного позже, чем сама церковь, и схема здесь использована средневековая, поэтому никаких плотных римских четвертей у этого лабиринта нет. Некоторые ученые утверждают, что строителям, незнакомым с современными дорожными знаками, треугольники не представлялись указателями направления движения. И все же очень заманчива мысль о том, что на этом последнем аванпосте империи узор на полу мог нести в себе отголосок римского мировоззрения.

Существует сколько угодно предположений о том, почему римские лабиринты встречаются в основном в виллах и банях. В храмах, часовнях и на надгробиях их нет, сколько ни ищи, а значит, римляне, вероятнее всего, не видели в них ничего божественного. Лабиринты нужны были для украшения жилищ. Возможно, они были также игрой, чем-то вроде будущей игры в классики, а может быть, их использовали в качестве мнемонической схемы. Также распространено предположение, что они использовались в качестве магических знаков: их петляющим дорожкам приписывалась способность отгонять злых духов, которые — так уж повелось — могут перемещаться только по прямым линиям. А если так, то римские лабиринты, которые и в самом деле часто располагались в непосредственной близости от дверей, могли быть амулетом на удачу, оберегающим от врагов. Богатые римляне часто украшали свои виллы предметами, напоминающими об их роде деятельности. Торговец, доставлявший диких животных, которым предстояло погибнуть в стенах Колизея, мог украшать полы полными драматизма сценами охоты на дикого зверя — так сделал, к примеру, владелец виллы неподалеку от Пьяцца-Армерина на Сицилии. Памятуя о мастере-изобретателе Дедале, римские архитекторы и строители, возможно, выкладывали полы в обеденных залах изображением лабиринта для того, чтобы отметить помещение своим фирменным знаком. Но ни одна из этих версий не имеет под собой хоть сколько-нибудь твердых доказательств. Возможно, эти урбанизированные геометрические узоры с их четвертями петляющих дорожек, стенами и сражениями были всего-навсего напоминанием о Риме. В самой столице полы с изображением лабиринтов не встречаются, но для тех римлян, что жили на чужбине — в Африке, Иберии, Галлии, Британии и провинциальной Италии — они, вероятно, играли роль символа «дома», величайшего из городов и центра Вселенной.

Есть и другое, в высшей степени неформальное проявление лабиринта в римской жизни: граффити, фольклорное искусство города. Если Помпеи были типичным римским городом, то можно предположить, что стены этих городов были буквально испещрены надписями и рисунками, сделанными прохожими и праздношатающимися. Раскопки Помпей, в буквальном смысле погребенных под пеплом и расплавленной лавой 24 и 25 августа 79 года н. э., обнаружили более шести тысяч посланий, написанных (или чаще — нацарапанных) на их стенах. Самая распространенная тема этих надписей — гладиаторы и их подвиги в постели и на арене. Есть здесь и лирические любовные послания, и жалобы на женское непостоянство, и рисунки сексуального содержания, и требования не мочиться на эту стену, а пройти дальше по улице. А один автор нацарапал: «О стена! И как только ты до сих пор не обрушилась под тяжестью всех этих глупостей, которыми тебя покрывают дураки?»

И конечно же среди рисунков встречались лабиринты. Два были накорябаны без всяких сопроводительных подписей на стенах узкого прохода между двумя театрами, рядом со Страда Стабиа — одной из главных улиц города. Еще один нарисован неподалеку, на стене частного дома Марка Лукреция, который, как полагают, был жрецом Марса.


Граффито на стене виллы в Помпеях


На рисунке изображен лабиринт квадратной формы и слова: «LABIRINTHUS HIC HABITAT MINOTAURUS» («Лабиринт. Здесь живет Минотавр»). Одни полагали, что это был комментарий рассерженного соседа или какого-нибудь «бездельника» по поводу Марка Лукреция или другого жильца этого дома. Другие видели в надписи предупреждение, похожее на «Осторожно, злая собака!» («CAVE CANUM»), которое встречается на другом доме в Помпеях. Но в любом случае это граффито было нацарапано на выкрашенной красной краской колонне во внутреннем дворе, а значит, автор имел доступ в дом. Неудовлетворенный обедом гость? Бунтующий (вот только отчего-то грамотный) слуга? Капризный хозяйский ребенок? А может быть, это был юный студент (или даже студентка), вдохновленный своими уроками по древней истории и темой старого царя Миноса? (Или это и вовсе подделка, добавленная намного позже — спустя долгие годы после того, как дом Марка Лукреция превратился в руины?)

Узор лабиринтов-граффити не представляет совершенно никакой ценности. Тут нет ничего от сложного, поделенного на четверти узора мозаичных полов. Ни одному автору граффити недоставало времени, терпения и, возможно, художественного мастерства. Это классический критский лабиринт — точь-в-точь как на старых монетах Кносса и на пещерах каменного века на Сардинии. Римский лабиринт с его геометрически точными четвертями — слишком сложная и требующая чересчур много времени задача для спешащего по своим делам любителя порисовать на стенах. Но отметки на стенах Помпей показывают, что старинный, давным-давно вышедший из моды рисунок продолжали помнить.

И он еще не раз вернется.


Четыре. Церковь

Смотреть под ноги в Шартрском соборе — совершенно противоестественно. В этом здании все — головокружительной высоты своды, мерцание витражей — словно специально придумано для того, чтобы посетитель смотрел исключительно вверх.

А тем временем на полу, раскинувшись по всей ширине самого просторного во всей Франции готического нефа, лежит одно из величайших чудес средневековой архитектуры. И если архитектура представляется читателю слишком специальной темой, то шартрский лабиринт можно с таким же успехом назвать одним из определяющих образцов средневековой мысли.

В храме, где почти нет скульптур, лабиринт — крупнейшее произведение из камня. Шириной немного больше 42 футов[17], лабиринт приближается по размеру (но не повторяет его в точности, как многие ошибочно считают) к массивному окну-розе, мерцающему поблизости, над внушительной западной дверью — главным входом в этот собор начала XIII века. В наши дни туристы часто останавливаются, чтобы взглянуть в бинокль на потрясающие детали окна, одного из старейших и великолепнейших в этой церкви, и не замечают, что стоят на предмете, достойном не меньшего почитания, — старейшем и крупнейшем христианском лабиринте во всей Европе. Ведь и в самом деле лабиринт, законченный, вероятнее всего, году в 1202-м, старее большей части здания, которое над ним возвышается.

От современных туристов лабиринт укрывают тени, ряды стульев и желание всегда смотреть вверх, но средневековые паломники, которые приходили в Шартр, чтобы поклониться покрывалу Девы Марии, одной из самых ценных реликвий собора, не могли упустить его из виду.

На полу из бежевого известняка трудно не заметить круглый узор вулканического черного цвета, который занимает практически всю площадь нефа. Когда открывались огромные двери собора, послеполуденное солнце, вероятно, падало прямо на него. А стульев — этого отголоска Французской революции с ее духом эгалитаризма (возможность присесть для каждого, а не только для духовных лиц и аристократии) — тогда еще здесь не было. Неф во французских соборах был той частью, которая предназначалась для народа, он оставался открытым для всех и в любое время суток. Здесь заключались сделки, паломники часто здесь спали — порой даже вместе со своими животными. Со стен под окнами, может быть, и свисали поучительные гобелены, изображающие библейские сцены, но, в отличие от большинства европейских церквей, в Шартрском соборе в нефе никогда не было дополнительных алтарей или встроенных часовен. Здесь нет склепов и надгробных плит. Чтобы добраться до сияния свечей и золота главного алтаря, священным холмом взмывающего ввысь в дальнем конце восточной части здания, прихожане вынуждены были пройти по всей длине относительно аскетичного нефа. Прежде чем дойти до зоны священников и святынь — хоров и апсиды, — прихожане неизбежно встречали на своем пути лабиринт.

И тогда перед ними вставал выбор: обойти лабиринт по боковым нефам; перейти через него, что, возможно, само по себе несло какой-то священный смысл; или принять приглашение — войти в лабиринт (его путь начинался у западного входа в храм) и пройти по нему до самого центра со сценой языческой схватки — большого металлического диска, на котором изображен Тесей, побеждающий Минотавра, и наблюдающая за ними Ариадна. Центр, или цель шартрского лабиринта, очень просторный, почти в четверть диаметра всего круга, но диск давно исчез, он был переплавлен во времена французской революции. До наших дней дошли только шрамы — несколько разбитых болтовых отверстий. Но здесь, в нефе для прихожан, сцена на диске не имела отношения к языческой мифологии. Она представляла собой совсем другую поучительную аллегорию: герой Христос, ведомый девой, побеждает воплощение зла — рогатого дьявола. Вокруг того места, где раньше был прикреплен диск, изображены шесть больших округлых фигур, которые иногда принимают за лепестки цветов — лепестки розы, символического цветка Девы Марии. А иногда в них узнают привычный чертеж витражных окон — круглых, или так называемых роз. Ну а может быть, роза на полу — это роза ветров, диаграмма, которая встречается на картах (и морских компасах) и указывает восемь основных румбов? Или скопление шести лепестков символизирует шесть дней создания?

Роберт Ферре отмечал, что в пустующем нынче центре лабиринта остается как раз достаточно места для седьмого круга такого же размера, как внешние шесть. В средневековой нумерологии семь — священное число (многие люди, в особенности игроки, до сих пор считают его счастливым), в то время как одиннадцать — а именно столько кругов нужно пройти по шартрскому лабиринту, чтобы дойти до его середины, — считалось символом греховности, парадоксальным образом одновременно избыточности и неполноценности. Один французский архиепископ XIX века даже разделил мир на одиннадцать зон зла. Ведь одиннадцать — это и в самом деле на единицу больше, чем десять — знак законченности и число заповедей, которые Бог дал Моисею. И на единицу меньше, чем двенадцать — число, избранное самим Христом как количество его учеников.

Самый очевидный признак христианизации лабиринта — это то, что здесь он в буквальном смысле осенен крестом. Дорога лабиринта то и дело разворачивается на 180 градусов и в точках разворота сталкивается с соседней четвертью пути. Таких точек соприкосновения четыре над центром, четыре — под ним, по три слева и справа, и все вместе они образуют отчетливое изображение креста. Еще одна любопытная вещь, связанная с числами, — это 112 зубцов на внешнем кольце шартрского лабиринта, которых нет больше ни на одном другом лабиринте в мире. Если разделить число зубцов на четверти, обозначенные крестом, получится 28 — количество дней в лунном месяце, а лунный календарь — это тот, по которому определяется число Пасхи, первого воскресенья после первого полнолуния, наступающего за весенним равноденствием. Возможно, шартрский лабиринт использовался для расчета лунного календаря, пусть даже всего лишь символически?

Классический критский лабиринт тщательно перерисовали и обратили в христианство. Впервые в Шартре и в других новых соборах Северной Франции лабиринты были официально — и за большие деньги — установлены в качестве священной тропы, по которой следует пройти (а то, может, и протанцевать) прихожанину. Лабиринт перестал быть просто священным образом, искусной декорацией или хитрой задачкой. На долгие годы, а потом и столетья, последовавшие за падением Римской империи, идея лабиринта, как и многие другие достижения западноевропейской мысли, была обречена на томление в стенах монастырских библиотек. Или скорее на своего рода вавилонский плен. Так или иначе, на целых пять веков про лабиринты забыли.

А потом что-то шевельнулось, и лабиринты — новые, отличающиеся от критской и романской модели — стали появляться на средневековых рукописях, порой всего-навсего набросанными от руки загогулинами на полях. Часто это были рукописи, имеющие отношение к астрономическим и математическим вычислениям. Герман Керн, создавший, возможно, самый пространный перечень лабиринтов из старых рукописей, считает, что древнейший из сохранившихся одиннадцатикруговых лабиринтов в шартрском стиле был обнаружен в библиотеке аббатства Сен-Жермен-де-Пре в Париже. Он был набросан в х веке на форзаце, добавленном к сочинению IX века о том, как высчитать ежегодную и вечно меняющуюся дату Пасхи. В центре лабиринта нарисован дьявол Минотавр, обозначенный как «князь мира сего», он с торжествующим видом восседает на троне, поставив ноги на скамеечку. Определенно это было изображение самодовольного властителя греховного мира. Среди прочих ранних образцов — дополнение к рукописи IX века из Осера, чей кафедральный собор позже обзаведется собственным лабиринтом в нефе, предостерегающее от искажения Слова Божьего, добавления labyrinthus texatur eemoris, лабиринта текстовой ошибки, к Священному Писанию. Около ста лет спустя эта фраза попалась на глаза, вероятно, скучающему без дела монаху, которому хотелось испытать свой новый циркуль. Так ли было дело или нет, но на пергаментной странице появился нарисованный другой рукой геометрически точный лабиринт. И уж совсем удивителен плохо сохранившийся исландский набросок xv века, определенно скопированный с более старого рисунка и изображающий трех Волхвов — тех, что шли за звездой в Вифлеем, — на коленях не перед младенцем Христом, а перед лабиринтом. Все эти рисунки размером были не больше ладони.

Не все лабиринты в древних рукописях — явно христианские. План Константинополя, созданный в XIII веке арабским географом аль-Казвини, очень напоминает лабиринт, чья любопытная структура, не критская и не шартрская, наводит многих на мысль о том, что это не просто план города, а схема следования верховых игроков в Троянской игре, которую устроили во время праздничных церемоний императора Константина в честь крещения города в мае 330 года. Несколько других рисунков, среди которых — усовершенствованная шартрская схема, добавленная в XIV веке к греческой рукописи ix века, призваны свидетельствовать, что изобретателем лабиринта был вовсе не язычник Дедал, а царь Соломон, известный в иудейско-христианской традиции не только своей мудростью, но и архитектурным талантом. По его проекту был создан первый храм в Иерусалиме, и считалось, что строители этого храма положили символическое начало распространившемуся в Средние века движению вольных каменщиков. И в самом деле по сей день находятся люди, готовые доказывать с почти фанатичной настойчивостью, что особенности готической архитектуры и узор шартрского лабиринта входили в число «секретов» храма Соломона, принесенных во Францию, известна даже точная дата, когда это произошло, в 1128 году, — крошечным отрядом крестоносцев, которые называли себя тамплиерами. Некоторые даже полагают, что потерянный Ковчег Завета, содержащий каменные плиты с десятью заповедями Моисея, спрятан под нефом Шартрского собора.

Целый подкласс лабиринтов в древних рукописях (Керн обнаружил четырнадцать примеров) описывает древний город Иерихон как лабиринт — самый старый образец такого представления о городе был создан в период между 806 и 822 годами в итальянском монастыре в Абруццо. Иерихон, как и Троя, славился своими неприступными стенами. В обоих городах укрепление было сломлено не силой, а хитростью и — почему бы и нет? — вмешательством кого-то из богов. У греков был их предательский конь, а у израильтян — иерихонские трубы. В лабиринте Дедала была Ариадна с ее красной нитью, а в Иерихоне — Раав с червленой веревкой. Обе женщины помогли чужеземным захватчикам выбраться из лабиринта. Раав, правда, не была девственницей.

Как рассказывается в библейской Книге Иисуса Навина, Иисус — главный сторонник и политический последователь Моисея — объединял Ханаан, создавая новую родину для израильтян. Окруженный стеной город Иерихон, в чьем распоряжении находилась река Иордан, был стратегически важным объектом, несмотря на то что «заперся и был заперт от страха сынов Израилевых»[18]. Для начала Навин отправил вперед двоих соглядатаев, и те быстро вступили в сговор с Раав — блудницей, которая жила в доме, удачно встроенном прямо в городскую стену. Когда по Иерихону прошел слух о том, будто в городе притаились соглядатаи-израильтяне, Раав спрятала своих гостей и не выдала их местонахождения властям города. А затем она помогла им бежать — дала им веревку, с помощью которой они выбрались из заднего окна ее дома и из города. Соглядатаи пообещали, что, если она вывесит из окна своего дома червленую веревку, то, когда падет ее город, захватчики пощадят и ее саму, и всю ее семью. Возможно, от червленой веревки пошла традиция помечать особого рода районы красными фонарями.

Исполняя веление Господа, Навин приказал своим людям обходить стены Иерихона по одному разу в день в течение шести дней, безмолвно следуя за ковчегом Завета Господня, важнейшей святыней израильтян. И семеро священников шли перед ковчегом и трубили в трубы. На седьмой день вся эта компания обошла город не один, а семь раз, и по сигналу труб весь израильский народ должен был выкрикнуть «громким и сильным голосом». Все повеления были исполнены, после сильного выкрика стены города пали, и захватчики ворвались в город и истребили всех, кто попался им на глаза, за исключением тех, кто прятался в доме блудницы Раав.

В каталоге иерихонских лабиринтов Германа Керна одни лабиринты — еврейские, другие — христианские (Восточной и Западной церквей). И почти все они используют классический критский узор из семи колец. Трудно не усмотреть связи между этими семью кругами с теми, которые израильтяне проделали в молчании вокруг стен древнего города. Стены на большинстве этих изображений лабиринта подчеркнуто толстые, и некоторые даже снабжены зубцами бойниц. И не заслуживает ли внимания тот факт, что все иерихонские лабиринты в древнееврейских книгах и рукописях — круглой формы, в то время как многие христианские — квадратные или прямоугольные?

Вероятно, все эти совпадения в историях Трои, Крита и Иерихона не случайны. Но возможно, важнее всего здесь — непрерывающаяся связь между лабиринтом и городом. Большие города встречаются почти во всех лабиринтах в рукописях — древние города с легендарными стенами: Константинополь, Иерусалим, Иерихон. Когда в XIII веке строились первые средневековые лабиринты, не случайно все они оказывались в зданиях соборов. В традиционной церковной классификации поселений деревня была слишком мала, чтобы возводить там церковь. В селе была одна церковь. В маленьком городке — больше чем одна. Ну а крупным городом может считаться лишь тот, в котором есть собственный кафедральный собор, название которого с латинского переводится буквально как «место епископской кафедры». Город — родной дом лабиринта.

Когда в монастырских библиотеках в конце XII века возникали новые лабиринты, их расположение, за редким исключением, ограничивалось двумя четко очерченными областями: Северная Италия от реки По и Равенны на востоке до Средиземноморья на западе и местность вокруг Парижа (странным образом — не включая саму столицу).

Все уцелевшие в Италии ранние церковные лабиринты (таких осталось штук шесть) — круглые. Большинство из них, как и римские, довольно невелики по сравнению с теми, которые были обнаружены во Франции. Многие их узоры напрямую заимствованы у римских мозаичных полов. Лабиринт в Пьяченце — провинции, раскинувшейся вдоль берегов реки По, — был украшен знаками зодиака. До наших дней этот лабиринт не дошел, в последний раз он был описан в XVII веке. Легенда о Минотавре изображена во многих лабиринтах, но теперь — в Павии и в Кремоне — изображение чудовища напоминает, скорее, кентавра, лошадь или быка с торсом, руками и головой человека.

В Павии, городке, который тоже находится недалеко от реки По, до сих пор сохранился фрагмент мозаичного лабиринта XII века, который долгое время считался утерянным. Расположенный в алтарной части базилики Сан-Микеле, этот лабиринт одно время был известен только благодаря рисункам xvii века, на которых был изображен фрагмент пола. Затем, в 1972 году, алтарь сдвинули, и под ним обнаружился сохранившийся пол и та часть лабиринта, которой недоставало на старинных рисунках. Сам лабиринт исполнен в шартрском стиле, но в остальном, когда были объединены ранее известные и обнаруженные фрагменты лабиринта, полученная мозаика оказалась очень похожей на те, что использовались для украшения римских вилл. Вокруг центральных фигур Тесея и кентавра-Минотавра разбросаны недоеденные части тел, которые могли представлять собой жутковатый вариант «неподметенной комнаты». А по углам от круглого лабиринта расположены четыре изображения других неравных битв. Обнаженный человек с копьем сражается с драконом, козел борется с волком, мужчина — с гусем, а если юноша, противостоящий гиганту, — это Давид, значит, автор мозаики был знаком с Ветхим Заветом.

Ключевое различие (кроме узора тропы лабиринта) между римскими и средневековыми итальянскими лабиринтами — их местоположение: римские лабиринты никогда не изображались в храмах или других священных местах. А средневековые лабиринты обязательно находятся в местах поклонения.

Два маленьких, почти одинаковых лабиринта, расположенные недалеко друг от друга на западе Тосканы, показывают, как легко могут сосуществовать языческие и христианские элементы. Один из них расположен в Лукке, другой — в Понтремоли. Оба представляют собой вырезанные в камне лабиринты в шартрском стиле диаметром около восьми с половиной или девяти дюймов, и вход в оба — справа. Однако тропа на камне в Лукке, представляет собой борозду, тогда как дорожка лабиринта в Понтремоли, напротив, проходит гребнем поверх камня. В сущности, два этих лабиринта — позитив и негатив одного и того же изображения.

Лукка — это обнесенный стеной город, причем укрепленный вал по-прежнему цел и по нему даже можно ходить.

Где-то в конце XII или начале XIII столетия на одной из колонн в притворе собора Сан-Мартино был вырезан лабиринт — его можно отыскать у стены северной стороны колокольни, на уровне плеча, прямо рядом с главным входом в собор. В центре лабиринта раньше была изображена знаменитая сцена битвы между Тесеем и Минотавром, но ее давным-давно стерли пальцы, которые прослеживали ход лабиринта, и от частого использования она до сих пор сияет как начищенная. Справа от входа в лабиринт выгравирован текст на латинском языке: «Вот лабиринт, построенный Дедалом Критским, и, войдя в него, никто не в силах выбраться наружу. Это удалось лишь Тесею — благодаря нити Ариадны». Никакого явного религиозного послания здесь нет, но и без проповеди можно легко разобраться в том, что Тесей — это на самом-то деле Иисус. А гладкие переходы лабиринта свидетельствуют о том, что на протяжении столетий прихожане (и, возможно, просто прохожие) пробегались по ним пальцами — приблизительно с той же целью, с которой окунали их в купель со святой водой при входе в храм.

История камня из Понтремоли настолько богата событиями, что не сохранилось никаких упоминаний о том, где именно он был установлен изначально, но весьма вероятно, что его использовали точь-в-точь как его соседа в Лукке. Начать с того, что это была часть церкви XII века, присоединенная к монастырю Сан-Пьетро-де-Конфлент в Понтремоли, — популярное место остановки итальянских паломников на пути к святыне Сантьяго-де-Компостела в Северной Испании. В 1567 году церковь постигла судьба многих средневековых зданий — она попросту развалилась. В 1750-м Сан-Пьетро выстроили заново, и камень с лабиринтом использовали для новой постройки — возможно, тогда он разместился на передней стороне здания, рядом со входом. Тот факт, что камень тщательно сохранялся в течение 183 лет, свидетельствует о том, что, вероятно, ему придавали особое значение. Все шло хорошо до самого 1945 года, когда в ходе военной кампании союзников в церковь попала бомба — и она вновь была разрушена. Но лабиринт снова уцелел и теперь хранится в одном из местных учреждений.

На первый взгляд, у камня из Понтремоли как будто бы намного больше христианского, чем у его аналога из Лукки. Здесь в центре нет никакой языческой сцены, а вместо нее — традиционное сокращение имени Христа Спасителя на греческом — буквы IHS. А под изображением — цитата на латыни из послания святого Павла к христианам в Коринфе. Но все же, приглядевшись повнимательнее, и здесь можно разглядеть признаки язычества. Эта цитата довольно любопытна: «Так бегите, чтобы получить». Целиком этот стих (Первое послание к коринфянам, 9: 24) звучит так: «Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить». Это, вкупе с выгравированным над лабиринтом изображением двух всадников, которые приветствуют друг друга вытянутой вверх правой рукой, неминуемо наводит (уже в который раз!) на мысль о древних Троянских играх и яростной гонке по петляющей тропе лабиринта.

Изображения лабиринта на стене у церковных дверей в Лукке и Понтремоли создают образец или трафарет, с помощью которого рука могла бы произвести «знак» лабиринта. Прихожане у купели со святой водой осеняют себя знаком куда менее сложным — крестом. Доказательств того, что камни с изображением лабиринта у дверей были предназначены именно для того, не сохранилось, и, похоже, нет никаких свидетельств, что знак лабиринта когда-либо рисовали пальцами в воздухе в качестве жеста благословения. Но такое предположение допустимо — пусть даже и для того, чтобы сразу его отвергнуть.

Настенные лабиринты, в отличие от напольных, в послеримском мире встречались не так уж часто. Два этих редких тосканских образца показывают, что новый, христианизованный лабиринт по-прежнему несет в себе воспоминания о собственном прошлом. Признаки современности — имеется в виду современность конца Средних веков и раннего Возрождения — начали проявляться в узорах итальянских мозаичных полов XII века в виде многоцветных, напоминающих чуть ли не лоскутное одеяло комбинаций из осколков мрамора, фрагментов мозаики и порфира. Такие полы можно встретить во множестве старейших римских церквей, в числе которых — базилика Сан-Клементе и Санта-Мария в Трастевере, где находится то, что, возможно, является лабиринтом. Десятикруговой узор в Трастевере (уже одно только количество его колец совсем необыкновенно) определенно начинается, как лабиринт, но внутренние круги — это всего лишь концентрические, непрерывные круги. Кто-то полагает, что это настоящий лабиринт, просто за долгие годы его несколько раз неумело отремонтировали. Другие считают, что, какой бы красивой ни казалась эта версия, лабиринтом здешний узор никогда не был. Еще один прелюбопытнейший шартрский лабиринт, ныне разрушенный, был шириной в пять футов и состоял из полос желтого, зеленого и красного цветов. Он находился в церкви Санта-Мария-Аквино XII века. Это был ослепительный, но очень странный напольный лабиринт, уже упоминавшийся в третьей главе, который украшал восьмиугольный алтарь в храме Сан-Витале, в Равенне — городе, ставшем последней столицей Западной Римской империи и местом захоронения Теодориха, одного из первых послеримских, так называемых варварских королей. Здешний лабиринт (возможно, созданный уже только в XVI веке) великолепен: парад напоминающих стрелки треугольников (некоторые из которых украшены цветочными узорами), ведущих из центра, чего не встретишь ни в одном другом старинном церковном лабиринте. Неудивительно, что всякое обсуждение ранних итальянских лабиринтов неминуемо заканчивается такими словами, как «цвет», «рисунок» и «оригинальность». Несмотря на то что эти изображения имели теологическую и метафизическую значимость, едва ли средневековые итальянцы воспринимали символ лабиринта так же серьезно, как французы с их кругом церквей в окрестностях Парижа. Итальянцы видели в лабиринте религиозное подспорье. Прохождение лабиринта (даже если вы просто двигали пальцем по его переходам) помогало спасению души, но в то же время лабиринты были и прекрасным украшением и доставляли удовольствие своей совершенной красотой. Они оставались небольшими и, подобно тропам на мозаичных римских полах, были недостаточно широки для того, чтобы по ним ходить. Даже лабиринт церкви Сан-Витале, самый большой из них, в ширину не больше одиннадцати с половиной футов. Некоторые из них расположены вертикально — как картины или римские настенные мозаики. В Италии лабиринт оставался предметом, которым любовались, ну и, возможно, иногда — бегло касались рукой. В первую очередь это был визуальный опыт. А вот во Франции лабиринт стал тропой, которую нужно пройти, священной тропой.

Названия французских кафедральных городов — городов, имеющих свой лабиринт, — звучны, как большой церковный колокол: Амьен, Аррас, Осер, Байё, Шартр, Реймс, Сент-Омер, Санс и еще (хотя это коллегиальная церковь, а не кафедральная) Сен-Кантен. Все лабиринты XIII и XIV веков, за исключением одного, имели круглую или восьмигранную форму и чаще всего одиннадцатикруговую схему, которая и стала в XX веке известен как шартрская — в честь крупнейших и наиболее известна старых образцов, чудесным образом уцелевших.


План дома капитула собора в Байё


Уцелевших? Из всех церковных лабиринтов только лабиринты в Амьене, Байё, Шартре и Сен-Кантене сохранились в первоначальном виде, и к тому же амьенский лабиринт — это тщательным образом воссозданная в конце xix века копия лабиринта, который убрали из нефа собора чуть раньше в том же веке.

Собор в Байё когда-то мог похвастать вышитым ковром конца XI века, на котором в бесшабашной, чуть ли не мультяшной манере рассказывалась пронзительная история нормандского завоевания Британии. А кроме того, здесь находится самый итальянизированный французский лабиринт. Он не в нефе. Запертый на замок последние семьсот лет, в центре пола высокого готического дома капитула собора помещается маленький плиточный лабиринт. Теперь он изношен настолько, что узор каждого отдельного изразца можно представить себе (и возможно, неверно) только благодаря старинной цветной иллюстрации, но и сейчас понятно, что этот церковный лабиринт не похож ни на один другой в стране. Во всей Франции нет другого такого лабиринта, который был бы слишком мал (шириной всего 12 футов), чтобы по нему можно было пройти. И нет другого лабиринта, который был бы расположен в такой части церкви, доступ в которую открыт только духовенству. И хотя на первый взгляд он точь-в-точь повторяет стандартную шартрскую схему, на самом деле это не так. Здесь только десять кругов.

Пол помещения, чьи размеры можно грубо обозначить как 24 на 45 футов и над которым с одного края нависает огромная картина Поклонения Деве Марии, словно начисто оттерли от всякого рода украшений. Но, когда глаза приспосабливаются к здешнему освещению, начинает проступать, как засыпанные листьями грибы в лесу, узор изразцов: множество вариантов изображения королевской лилии, сказочные замки, головы львов, треугольник, образованный тремя левыми руками, дубовые листья, грифон, дикий кабан, человек, дующий в рог. Уцелевшая, и даже неплохо сохранившаяся охотничья сцена раскинулась всего в одной ступеньке от «Поклонения» — единственного религиозного предмета в помещении. Даже рыба, самое символическое из созданий, изображенная на одном из изразцов и оберегаемая своим укромным положением в самом углу лабиринта, определенно не имеет никакого отношения ни к астрологическим Рыбам, ни к ранней христианской иконографии. Это всего лишь то, что следует почистить, поджарить и съесть.

Яркие цветные картинки, которые теперь украшают стену возле дверей капитула — формального места встреч кафедрального духовенства, дают представление о том, какими виделись старинные изразцы художнику XIX века, и некоторые из них выглядят так, будто иллюстратор находился под сильным влиянием обоев Уильяма Морриса или произведений «Кельтского возрождения»[19]. Преобладающие цвета уцелевших изразцов (размером примерно три квадратных дюйма) — коричневый, красный, зеленый и желтый. Вероятнее всего, их изготавливали здесь же, в деревне, которая теперь носит название Ле-Моле-Литтри, и образцы производившейся в этой деревне плитки обнаруживаются в том числе и на средневековых полах в соседнем городе Кан. Так и хочется представить себе, что их блестящая соляная глазурь стиралась под ногами танцующих каноников: отодвинув стулья к стенам капитула, они танцевали вдали от взоров простого люда, чей собственный лабиринт находился где-то еще — повсюду.

В отличие от лабиринта в Байё, который, в конце концов, имеет мало отношения к Западной Нормандии и находится уже чуть ли не в Бретани, остальные раннефранцузские лабиринты отличаются простотой, сравнимой с той, что проповедует секта шейкеров[20]. Они изготавливались из простого, некрашеного камня, и дорожка их была белой, светло-серой или бежевой, как в Шартре, а иногда — черной или темно-синей, как в Амьене или Сен-Кантене.

Так или иначе, все эти лабиринты выглядели скорее черно-белыми, нежели цветными. Единственное украшение, помимо радующей глаз геометрической симметрии самой дорожки, находилось в центре. (Правда, в восьмиугольном центре лабиринта конца xv века в Сен-Кантене никакого изображения нет, но зато между лабиринтом и западным входом в базилику изображена семиконечная звезда. Такая звезда является символом не только Девы Марии, но еще и египетской богини счета и архитектуры Сешат, которую часто изображают с семиконечной звездой на голове на надгробиях и в сценах, показывающих строительство храмов.) Традиционно встречаются здесь и ссылки на историю Тесея и Минотавра, и многие историки, изучая иллюстрации XVII века, выдвинули предположение, что на отсутствующем металлическом диске в Шартрском соборе была изображена как раз одна из таких сцен. Некоторые, в их числе и Герман Керн, с ними не согласны.

Они указывают на то, что ни на одном из французских кафедральных лабиринтов нет изображения легендарного трио из Кносса — а вместо этого лабиринты и в Амьене, и в Реймсе чествуют Дедала и его наследников — архитекторов и строителей, создавших великие соборы, в чьих стенах находятся лабиринты. И эти ученые полагают, что на отсутствующем диске в Шартре могло быть просто-напросто имя неизвестного нам дизайнера собора.

Имена, равно как и портреты, действительно присутствуют в лабиринтах Амьена и Реймса. Реймсский лабиринт конца XIII века был разрушен в 1779 году, но искусные наброски и тщательные описания, сделанные в XVI веке, помогают создать о нем достаточно полное представление.


Рисунок XVI века, на котором изображен не доживший до наших дней лабиринт в Реймсском соборе


Это был восьмигранный лабиринт с распространенной одиннадцатикруговой структурой, но с четырех сторон (чередуя через грань) добавлено было по восьмигранной фигуре — так называемой «башне». Все изображение целиком имело площадь приблизительно 34 квадратных фута и благодаря этим своим дозорным башням напоминало напольный план средневековой крепости или обнесенного стеной города.

Одна мужская фигура изображена была в центре и еще по одной — в каждой из четырех башен. За исключением центральной, чуть ли не фантасмагорической фигуры, чье лицо к 1587 году, когда местный архитектор Жак Селье делал свои наброски, почти полностью стерлось, все фигуры удалось опознать. На полях своих зарисовок Селье называл этот лабиринт un dedale (что в переводе с французского означает вовсе не имя Дедал, а «лабиринт»), а людей, изображенных на нем, считал просто архитекторами, которые «руководили постройкой» собора. Пятьдесят лет спустя каноник Пьер Коко записал почти совсем стершиеся напольные надписи и опознал изображенных на лабиринте людей более конкретно. Фигура с плотничьим угольником в руке — Жан ле Лу, который был начальником стройки в течение шестнадцати лет и начал возведение главных ворот собора. Жан д’Орбе (фигура с циркулем) создавал верхние этажи восточной части собора. Бернар де Суассон (фигура, рисующая с помощью циркуля круг) был мастером уже тридцать пять лет и спроектировал для собора своды и большое окно-розу. Ну а Гоше Реймсский (указывающий рукой) был мастером восемь лет и работал над арками и входами. Ну а что же это за таинственная фигура без лица в центре лабиринта, которую часто называли к ciel — небеса? Что это за укутанная в покрывало фигура, которая ни на что не указывает и ничего не держит в руках? Возможно, это архиепископ, заказавший строительство собора. Или самый главный архитектор, самый главный мастер, создавший общий чертеж собора. Возможно, не случайно его лицо и голова — самая истоптанная часть лабиринта. Их могли стереть верующие, полагавшие, что единственный главный архитектор — это Господь Бог на небесах. Который, как писал Августин Блаженный, «все расположил мерою, числом и весом»[21]. А может быть, прихожане прикасались к его лицу в знак почитания или даже благоговения, сродни непреодолимому желанию провести рукой по тропе лабиринта в Лукке?

Но средневековые архитекторы и их главные строители и в самом деле были богами на земле, создающими свои пусть небольшие, но сложные миры. Никакой единой, общепринятой единицы измерений принято еще не было. Хотя римляне и установили стандарт фута (295 миллиметров, или 11,614 современного дюйма), про него все чаще забывали и почти совсем им не пользовались. Ярд мог означать разную длину не только в Сиене и, скажем, во Флоренции, до которой от Сиены было несколько миль, — иногда значение ярда могло разниться даже в пределах одного-единственного собора — все зависело от мнения начальника строительной бригады, занимающейся данной частью строительства. Джон Джеймс, изучивший Шартрский собор в буквальном смысле камень за камнем, утверждает, что может отличить разные строительные команды не только по качеству работы и неповторимому виду мелких деталей, но еще и по разным мерам длины. У каждой строительной бригады был свой фут, не совпадающий по длине с футами других бригад, и каждый начальник, пишет Джеймс, носил с собой металлическую линейку, указывающую его длину, — своего рода фирменный знак главного мастера. Некоторые полагают, что это был тогдашний эквивалент жезла, который носил с собой Аарон, брат Моисея.


Лабиринт в базилике г. Сен-Кантена, Франция


Три архитектора, изображенные в ciel Амьенского собора, также имеют при себе инструменты своего ремесла — линейку, угольник и циркуль. В Амьене — один из самых высоких готических нефов во Франции и второй по величине (всего на два фута меньше шартрского) лабиринт, который местные жители называют Домом Дедала. Это еще и самый информативный лабиринт — по сравнению с другими лабиринтами можно даже сказать, болтливый. Его строительство началось предположительно в 1220 году — так говорится в del лабиринта, или, по крайней мере, говорилось до тех пор, пока все здесь не было разрушено во время Французской революции. Полностью здесь написано было (на латыни) следующее: «В 1220 году, когда началась работа над этим собором, преподобный Эврар был епископом, а Людовик, сын Филиппа-Августа, королем Франции. Тот, кто управлял работой, звался Робер, по фамилии Лазурш. Мастер Томас де Кормон пришел на его место, а после него — его сын мастер Рено, который и повелел разместить здесь эту надпись в лето Господне 1288». Подобное богатство информации исследователи надеялись отыскать и в Шартре, когда, в XIX веке, они сделали подкоп под лабиринт, тщетно ожидая наткнуться на могилу его по-прежнему безымянного архитектора, которая, по слухам, находилась именно там.


Лабиринт в здании городского совета в Генте (Бельгия)


Оригинальный, хотя и поврежденный, ciel Амьена теперь демонстрируется в Музее Пикардии, и на нем изображено четыре человеческие фигуры: трое строителей и епископ Эврар, который тоже держит в руке инструмент своего ремесла — епископский посох. Фигуры расположены между равными ветвями греческого креста. Все они — одного роста, в отличие от реймсского лабиринта, где фигуры в башнях меньше размером, чем центральная. Прислуживающие им ангелы куда меньше ростом, чем люди. Ангелов тоже четверо — по одному у верхушки каждой ветви креста. Крест удивительным образом не согласовывается с верхом и низом лабиринта и напоминает скорее покосившуюся букву «х». Возможно, он и в самом деле расположен, как некоторые полагают, на линии взгляда ангелов, устремленного в то место, где встает солнце 15 августа, в праздник Успения — главный праздник собора.

Хотя тропа амьенского лабиринта точь-в-точь совпадает с классической шартрской, здешний лабиринт представляет собой простой восьмиугольник без добавления дозорных башен, как в Реймсе. Большинство лабиринтов в Северной Франции — восьмиугольные, включая самый маленький и самый простой из всех уцелевших, лабиринт рядом с Сен-Кантеном. Во всем христианском мире восьмигранник и цифра 8 ассоциируются с крещением и возрождением. Баптистерии почти всегда имеют восемь сторон. Крестильные купели в большинстве христианских церквей, католических и протестантских, — тоже восьмигранны. Можно настаивать (и с немалыми основаниями) на том, что прохождение лабиринта считалось актом духовного возрождения, что человек, достигший середины, больше не является тем же, кто вошел сюда через западные ворота. Но в данной части Франции у символа возрождения мог быть еще и политический подтекст.

В 496 году Хлодвиг, король франков и победитель римлян, был крещен епископом города Реймса и стал христианином. Фактически, вместе с ним приняла христианство и вся территория, которая на тот момент считалась Францией. Согласно легенде, новую веру приняло даже его четырехтысячное войско. Как писал историк vi века Григорий Турский, весь город превратился в баптистерий: «На улицах развешивают разноцветные полотнища, церковь украшают белыми занавесами, баптистерий приводят в порядок, разливают бальзам, ярко блестят и пылают благовонные свечи, весь храм баптистерия наполняется божественным ароматом. И такую благодать даровал там Бог, что люди думали, будто они находятся среди благоуханий рая»[22]. Григорий сравнивал Хлодвига с Константином, чье обращение в христианство в 313 году полностью изменило лик Римской империи. Можно ли придумать лучший способ отпраздновать возрождение нации, чем придать лабиринту форму восьмигранника — главного символа крещения? Это было проявление одновременно набожности и патриотического национализма. В последующие века французские короли, направляясь на церемонию коронации к высокому алтарю Реймсского собора, проходили по восьмигранному лабиринту, который находился в западном портале. Осознавая это или нет, они пересекали памятник крещению, установленный здесь их самым давним предшественником.

Путь одиннадцатикругового восьмигранного лабиринта идентичен круглому шартрскому оригиналу, но из-за прямых сторон повороты узора из плавных превращаются в резкие, в связи с чем прохождение лабиринта получается более дробным и угловатым. Самым угловатым — и самым оригинальным — из всех французских церковных лабиринтов был квадрат конца xv века, сначала находившийся в южном трансепте (а не нефе) бенедиктинского аббатства Сен-Бертен в Сен-Омере, недалеко от Ла-Манша. Он весь состоял из прямых линий и прямых углов и имел большее сходство с четвертями римских мозаичных полов, чем с критским или шартрским прототипом. Эффект, производимый этим лабиринтом на зрителя, схож с тем, который производит тревожная картина золотого века джаза Пита Мондриана «Буги-вуги на Бродвее», — за исключением того, что в лабиринте доминирующее положение занимает изображение креста, возвышающееся над напоминающим Голгофу центром. Он был разрушен много столетий назад, и очень хотелось бы сказать, что это был совершенно особенный лабиринт, не похожий ни на один другой, — если бы точно такой же не изобразили на полу в городской ратуше Гента в Бельгии в 1533 году и чуть позже — в соборе Сен-Омера. Свидетельств о том, что первые французские короли следовали тропе лабиринта, когда шли через неф Реймсского собора, нет. Возможно, они действительно этого не делали. Да и в самом деле, в старинных исторических документах, описывающих церковные лабиринты, ничего не говорится об их прохождении. А вот что там упоминается, так это танцы, песни и даже литургическая игра в мяч.

Связь между танцем и религиозными обрядами, равно как между танцем и лабиринтом, так же стара, как и сама религия. Ариадна танцевала. Тесей и спасенные им заложники танцевали. В Библии говорится о том, как убивший Голиафа царь Давид, которого, как свидетельствует частично разрушенный лабиринт в Павии, в Средние века отождествляли с Тесеем танцевал пред Богом и ковчегом Завета. Отцы раннего христианства уже в v веке принялись запрещать танцы в церквах, а значит, им было что запрещать. Старинные письменные свидетельства содержат беглые упоминания церемониальных танцев на лабиринтах в Сансе, Амьене, Реймсе и Шартре, но подробностей почти не сохранилось. Самый полный отчет о танцах на церковном лабиринте был составлен в Осере в 1396 году.

Считается, что утраченный лабиринт в Осере, городе к югу от Парижа, был круглый и точь-в-точь такой же, как шартрский, только меньше. Теперь уже никто не скажет наверняка, как он выглядел. Его разрушили еще до 1690 года, и никаких зарисовок, насколько известно, не сохранилось. Однако описание пасхальных танцев в записях тамошнего капитула навсегда застолбило Осеру место в ряду самых известных церковных лабиринтов.

Танцы начинаются на Пасху в первой половине дня, и в них используется кожаный мяч, pilota, предоставляемый последним из посвященных в сан священников, который был, вероятно, самым молодым из всего духовенства церкви. Размер «пилоты» неясен: она достаточно велика, чтобы держать двумя руками, но достаточно мала, чтобы кидать одной. Судя по жалобам, предъявляемым из года в год новыми священниками, «пилота» была еще и недешевым удовольствием. Молодой каноник передает «пилоту» старшему священнику — вероятно, старейшему из всего собора, и тот занимает свое место в лабиринте — возможно, в начале пути, напротив большой западной двери. Остальные священники берутся за руки и танцуют вокруг лабиринта, пока старший, проделав особое движение из трех шагов (возможно, оно включало в себя даже топанье ногой), одной только левой рукой кидает мяч по очереди каждому священнику, и они, один за другим, кидают его обратно. Играет орган, который, как и в Шартре, находился здесь рядом с лабиринтом, и все поют, предположительно повторяя по нескольку раз, короткий гимн на латыни, который начинается со слов: «Христианин, воспой Пасхальную жертву, Агнец искупает овцу».

Возникает несколько естественных вопросов. Во-первых, смущает группа держащихся за руки танцоров. Согласно приводимым записям, они танцуют «вокруг», citra. Означает ли это, что они танцуют именно «вокруг», или же имеется в виду кружение по тропе самого лабиринта? Многие современные комментаторы, которые рассматривают лабиринты в первую очередь с точки зрения их прохождения, полагают, что священники, поторапливая друг друга, мчатся под музыку по путаным ходам лабиринта. Но тогда откуда же старший священник кидает «пилоту»? Он что же, все это время танцует на месте в центре лабиринта? На лабиринте получилось бы настоящее столпотворение, начни все священники, включая старшего в середине, маневрировать по одной и той же узкой тропе. Куда естественнее было бы предположить, что один только старший священник танцует по дороге лабиринта, продвигаясь к его центру, а остальные тем временем водят хороводы по периметру.

И если они держатся за руки, то каким образом ловят мяч? Возможно, это было что-то вроде игры в вышибалы, но едва ли. Вероятнее всего, тот, к кому летел мяч, отпускал руки, ловил мяч и бросал его обратно. Крейг Райт, историк музыки из Йельского университета, продемонстрировал, что строение некоторых средневековых музыкальных произведений — с их повторами и инверсиями — повторяет форму и структуру лабиринта. Он предположил, что танцующие могли отбрасывать мяч обратно ногой или головой. Ученый не говорит об этом прямо, но это подозрительно напоминает намек на божественное происхождение футбола. Ключевые элементы здесь мяч и трехшаговый танец старшего священника. Мяч, возможно, отсылает нас к легенде о клубке Ариадны, но в то же время он символизирует одновременно пасхальное солнце — новое, живое солнце, восходящее в лучах славы после тьмы и смерти Страстной пятницы, и мир, рожденный заново после Воскресения Христова. Три шага в танце превозносят Отца, Сына и Святой Дух Троицы.

Но все эти разговоры о смерти и воскрешении не должны укрыть от нашего внимания тот факт, что танцы и игра в мяч были развлечением. Группа людей, преимущественно молодых, пели, танцевали и бросали друг другу мяч. Наверняка ни о какой степенности тут речи не шло. Гимн о Пасхальной жертве наверняка то и дело прерывался хохотом. Лишения поста были позади. Христос не только воскрес из мертвых, но еще и вернулся победителем из путешествия в ад. Было самое время как следует это отпраздновать и даже немного пошалить. В Шартре каждому канонику на Пасху выдавали по пять су — на азартные игры. В отчете из Осера сказано, что после танцев священники шли в капитул и, усевшись там в круг на лавки, принимали угощение из «сладкого мяса, фруктовых пирогов и самой разной дичи — кабана, оленины и крольчатины, белое и красное вино подавались в умеренных количествах, каждая чаша наполнялась заново не более одного-двух раз». Все это было до того весело, что каноники из Санса, в сорока милях от Шартра, в 1413 году подали прощение, чтобы на будущую Пасху им, «согласно традиции», тоже было дозволено «в свое удовольствие играть на лабиринте» — у них ведь тоже он был.

Уже в 1280-х годах епископы начали осуждать пасхальные танцы как пережиток язычества, и в Осере их формально запретили в 1531-м, хотя младшие чины духовенства протестовали — и не по религиозным причинам, а потому, что местных жителей лишили развлечения — очевидно, народ приходил посмотреть на пасхальные танцы священников. И хотя предпринимались попытки «переустройства» игры (обычно это означало убрать из нее мяч), она была официально упразднена в 1538 году решением заседания парламента в Париже.

Несмотря на всю мистику и загадочность, в лабиринте есть что-то очень несерьезное. Ведь лабиринт — это игра. Дети чувствуют это сразу же. Элемент игры, присущий дорожке лабиринта, был одной из главных причин, по которой со временем его убрали из большинства французских соборов. Дети, прямо как священники, освободившиеся от бремени поста, находили большущие лабиринты, заполняющие пространство нефов в темных, возможно даже пугающих соборах, замечательной площадкой для игр, устоять перед которой было просто невозможно. По лабиринтам можно было бегать и придумывать свои собственные игры и танцы. Некоторые считают, что именно здесь родилась игра в классики. Детский смех мешал вести службу и отвлекал молящихся — ну, по крайней мере, так говорят. Известен случай, который считается весьма типичным. В 1778 году один священник, Жан Жакмар, предложил тысячу франков (предположительно, своих собственных) за то, чтобы пол собора был разобран и старинный восьмигранный лабиринт — уничтожен. На будущий год лабиринта не стало.

Литургические танцы, исполняемые только на Пасху, широко представлены в сборниках сохранившейся до наших дней средневековой музыки. Крейг Райт обнаружил более тридцати пяти различных мелодий. Но шумные каноники танцевали на лабиринте всего один день в году, и, кроме упоминания непослушных детей, нам почти ничего не известно о том, как же использовался лабиринт в оставшиеся дни года. Должно быть, повседневные занятия были настолько обычными и обыденными, что особого упоминания они и не заслуживали. А тем временем отсутствие веской фактической информации повлекло за собой целую вереницу догадок и домыслов.

Современный британский дизайнер Эдриан Фишер, который создал и построил такое количество лабиринтов, что, пожалуй, поставил мировой рекорд, предложил чрезвычайно подробный анализ значения шартрской схемы. Среди его гипотез есть и такая: три сдавленные дуги, по которым нужно идти против часовой стрелки где-то в начале лабиринта, представляют собой время между распятием и воскрешением Христа, а более поздние и более крупные, размашистые дуги, идти по которым гораздо проще, символизируют надежду на вечную жизнь. Такие рассуждения — это скорее проявление самонадеянности и, возможно, личного опыта в прохождении лабиринта, чем имеющая твердое обоснование информация.

Излюбленный маневр авторов работ по истории лабиринтов (и, пожалуй, мы его тоже повторим) — соломенное чучело отпущения грехов. В xix веке, когда авторы путеводителей вновь открыли для себя церковные лабиринты, считалось, что средневековые паломники ходили по ним — или, как вариант, на коленях, молясь, проползали вокруг них, — чтобы снискать себе отпущение грехов, даруемое тем, кто посетил святые места в Иерусалиме, — а попасть туда после Крестовых походов стало труднее, чем когда-либо. Многие лабиринты даже назывались (согласно путеводителям) «chemin de Jerusalem» — дорога в Иерусалим. Но такое название появилось позже, ближе к середине XVIII века, и, хотя некоторые верующие, возможно, считали лабиринт дорогой к прощению грехов и вратами в рай, нет никаких доказательств того, что и христиане XIII века — будь то церковники, паломники или архитекторы — относились к лабиринту так же.

Еще посещение Иерусалима можно было заменить прохождением так называемого крестного пути, или, по-другому, свершением крестного хода, — этот обряд начал приобретать большую популярность в конце XII века, особенно среди францисканцев. Прихожане следовали по «стояниям», представляющим собой различные моменты Страстей Христовых, от осуждения до погребения на Голгофе, — точь-в-точь как паломники в Иерусалиме проходили по тому, что считается настоящей дорогой Христа — Виа Долороза. Этот род богослужения сохранился и до сих пор в большинстве католических церквей, четырнадцать стояний располагаются вокруг нефа и отражают такие моменты, как «Иисус падает в первый раз», «Симон Кириниянин помогает Христу нести крест» и «святая Вероника отирает лицо Господу Иисусу».

Изображение креста появилось на узоре шартрского лабиринта благодаря особому расположению тропинки с ее 180-градусными поворотами. Столкновения резких поворотов друг с другом напоминают некоторым наблюдателям XX века о двусторонних топорах, которые сэр Артур Эванс якобы отыскал в Кноссе, и эти места лабиринта иногда называют — в честь двуглавых топоров — labryses. Четыре лабриса расположены над центром лабиринта, и еще по три — справа и слева. Четыре поворота ниже центра не образуют идеальных лабрисов, но все развороты вместе образуют изображение креста.

То, что сумма таких поворотов в шартрском лабиринте — 14, позволяет некоторым полагать, что они выполняли роль «стояний» в крестном пути. И в самом деле, путеводитель xix века, рассказывая о разрушенном лабиринте в Реймсе, утверждал, что паломники часто читали по отпечатанному в местной типографии молитвеннику под названием «Стояния на пути в Иерусалим, обнаруженные в соборе Божьей Матери в Реймсе», продвигаясь по лабиринту к центру. Дата выхода книги (которая наверняка была очень похожа на раздел «Крестный путь» любого молитвенника) не указана, но наверняка она появилась на свет только спустя несколько веков после того, как был построен лабиринт. И каким бы популярным ни стал впоследствии крестный ход, едва ли лабиринты были построены специально ради этой цели. Что касается «стояний», то их количество в разных местах и в разное время менялось, и число 14 было официально зафиксировано только в 1731 году. Верующие почти наверняка всегда ходили по лабиринту. Но вот к чему именно они шли, остается загадкой. Святой Иероним, мистик и ученый, которого хорошо помнят сегодня из-за того, многие художники раннего Ренессанса изображали его дружбу со львом, любовно писал о «лабиринте Божественных таинств». Другие же определенно видели в лабиринте нечто мрачное. Одиннадцать кругов провозглашают его символическую греховность. Боэций, самый читаемый философ Средних веков, противопоставлял «непроходимый лабиринт» «удивительному кругу божественной простоты»[23]. Эразм Роттердамский, самый просвещенный человек своей эпохи, писал о «подобных лабиринту ошибках нашего мира», а Чосер, обычно такой жизнерадостный и веселый автор, в «Рассказе Рыцаря» в «Кентерберийских рассказах» описал мир мрачными словами, которые определенно были терминами, относящимися к лабиринту: «Что этот мир, как не долина тьмы, где, словно странники, блуждаем мы?»[24] Кое-кто из людей, проходивших шартрский лабиринт, сосчитал повороты по дороге к центру и обратно и получил число 70 (большинство людей насчитывают только 68) — библейские «Дней лет наших — семьдесят лет»[25]. Церковный лабиринт может исполнять множество ролей одновременно. В день Пасхи здесь отмечали триумфальное возвращение Христа из преисподней, где он одержал победу над дьяволом — точь-в-точь как Тесей, победивший Минотавра. В другое время, когда священнослужители собора проходили процессией через лабиринт и пели: «Когда вышел Израиль из Египта»[26], они изображали скитания Моисея по пустыне. Лабиринт мог воздавать хвалу труду архитектора, который, используя, по словам Августина и «Премудрости Соломона», «меру, число и вес», повторил на Земле несовершенную версию того, что Великий Архитектор создал столь безупречным, пока человек не начал грешить. Лабиринт мог представлять собой летопись жизни каждого человека — от начала и до самой смерти, давая надежду и даже обещая вечную жизнь после нее. Закрученный и петляющий рисунок лабиринта в Божьем доме — в соборе, построенном в честь Божьей Матери, Девы Марии, представлялся еще и символом змия из Эдема, лукавого создания, познакомившего рай с грехом. Предсказывалось, что змей-лабиринт будет растоптан ногою самой Девы Марии. Ну и наконец, в дождливый день лабиринт могли использовать в качестве площадки для игр заскучавшие дети.

Но все же больше всего это было похоже на дорогу в Иерусалим — и не в тот укрепленный город на холме в Иудейской пустыне, а в Новый Иерусалим, Град Божий, описанный в предпоследней главе последней книги Библии как город, спустившийся с небес, «приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего»[27]. Место, которое святой Павел описал словами, впоследствии позаимствованными Гертрудой Стайн: «матерь всем нам»[28]. А в глубине фантасмагорических и едва ли не галлюциногенных строф эпической поэмы Уильяма Блейка «Иерусалим» (1804) укрыты четыре простые строчки, связывающие лабиринт и Новый Иерусалим нитью Ариадны. Они адресованы «К христианам»[29]:

Я дам тебе нити златой конец —

Туже ее смотай.

С нею в Иерусалимской стене

Сыщешь ворота в рай.

Давайте взглянем еще раз на Марра Mundi, гигантскую карту мира XIII века, хранящуюся в соборе Херефорда. Как уже говорилось в первой главе, карта — круглая и, как на большинстве средневековых карт, восток у нее наверху, запад — внизу, север — слева, а юг — справа. Если бы вы держали карту перед собой, проникая через западные ворота в Шартрский, Амьенский или любой другой лабиринтный собор, ее расклад был бы правильным: противоположная от входа стена собора выходит на восток, и точно так же напротив вас оказался бы восток на карте. И вход в лабиринт тоже был бы прямо перед вами. Если бы лабиринт сам был круглой картой, вы бы стояли у западного края мира, позади Геркулесовых столпов — Гибралтарского пролива. Посередине лабиринта — его центр, ciel, точь-в-точь как Иерусалим — центр карты. Прямо по курсу, в восточной глубине собора расположен высокий алтарь, в то время как на восточной верхней части карты — на краю мира — значится Эдем.

В средневековой географии запад — место мертвых. Выражение «двигаться на запад» и в самом деле использовалось в значении «умирать» довольно долго — вплоть до двадцатого столетия. На внутренних западных стенах церквей и соборов традиционно изображают сцены Страшного суда: Иисус, в роли судьи, посылает спасенных направо, а проклятых — налево. Жестокость наказания варьируется от собора к собору. Мозаики XII и XIII веков на задней стене базилики на острове Торчелло в венецианской лагуне изображают головы, части тела, зверски оторванные и горящие в вечном огне, и змей, проползающих сквозь пустые глазницы. А не так далеко, в Падуе, более гуманистическая фреска Джотто на задней стене Капеллы дель Арена изображает робкого грешника, прячущегося за деревом. Ну а шартрский Страшный суд — это и не гротеск, и не мягкое предупреждение: здесь он проступает на темных витражах большого окна-розы.

Человек, входящий в шартрский лабиринт, сначала двигается по направлению к ciel, затем вынужден повернуть налево (в направлении проклятых), потом — направо (к спасенным), затем снова налево, откуда уже рукой подать до больших круглых лепестков, окаймляющих центральный круг. Потом — опять с такой же быстротой — человека отбрасывает от цели, и, в силу особой структуры лабиринта, он словно движется все дальше и дальше от центра. Высоко над западной стороной (в области мертвых) человек видит, что в центре окна-розы находится фигура Иисуса: и Он здесь не на кресте (хотя в Шартре есть несколько изображений распятия), но показывает раны, нанесенные Ему во время Его пребывания на земле, — кровавые раны от гвоздей на ступнях и ладонях, рваный разрез на боку — от острия копья. Время от времени, по мере продвижения на восток, идущему на глаза попадается алтарь — место священников и Святых Даров, но все же большая часть пути лабиринта движется в направлении запада, через грешный мир простых людей. Слева и справа, на витражах, подаренных средневековыми гильдиями, изображены сцены повседневной жизни — люди торгуют обувью, подковывают лошадей. А с высокого круглого окна за судом наблюдают ангелы и апостолы — в то время как архангел Михаил (который, как считалось, еще и спускался к душам в ад) помогает судье Иисусу. Демоны гонят проклятых прочь с помощью орудий, которые американские фермеры назвали бы сенными вилами. Ад и сам зияет — как настоящий, широко раскрытый зубастый рот. Если лабиринт и в самом деле представлял собой средневековую карту мира, человек, идущий по нему, имел возможность посетить или пройти мимо любой страны, континента или острова. Ну и наконец, от самого удаленного от центра кольца тропа совершает резкий поворот (под прямым углом) в сторону востока, и после еще нескольких быстрых поворотов идущий по ней человек, отвернувшись от смерти и суда и обратясь к алтарю и вечной жизни, входит в круг (ведь и Иерусалим на Марра Mundi— тоже круг) Священного города, del, Нового Иерусалима — «матери всем нам», по словам святого Павла.

На протяжении долгого времени понятия «лабиринт» и «город» были тесно связаны между собой. А потом в нефах главных соборов Франции родилось такое понятие, как Град Божий.


Пять. Поле

Грандиозные французские церковные лабиринты могли служить образцами для подражания средневековым архитекторам и строителям. Но одновременно с их созданием под высокими сводами длинных нефов более простые лабиринты — из земли и камня — выкладывались прямо под открытым небом, не во Франции, а по всей Северной Европе, начиная от Исландии и Британских островов и заканчивая арктической частью России. И тут уже не шло речи ни о каком профессионализме. Деревенские ли жители, фермеры ли, пастухи, рыбаки или монахи, вдохновлялись ли они христианством, язычеством или фольклорными преданиями, — авторы всех этих «открытых» лабиринтов были любителями. Лабиринт был таким же привычным атрибутом английских деревенских лужаек или побережий шведских и норвежских рыболовецких городков, как в Америке — бейсбольный стадион. Для точности сравнения — раньше, еще до того, как поля для игры перешли в ведомство парковых учреждений или отделений Малой лиги[30], когда поля для игры создавались и поддерживались в порядке теми же, кто на них играл.

Если не брать во внимание основной принцип (обычно — вариации на тему традиционных критского или шартрского узоров), английские и скандинавские лабиринты очень разные. Английские торфяные лабиринты делались так: верхний слой почвы — дерн — срезали и удаляли, создавая, таким образом, узор. А скандинавские лабиринты устраивались с помощью камней — больших и маленьких, из которых геометрический рисунок выкладывался на поверхности земли. По сравнению с тщательнейшим образом вырезанным и прилаженным камнем церковных полов эти лабиринты невероятно хрупки. Без постоянного ухода лишенные дерна дорожки зарастают травой, а скандинавские камни с каждой весной все глубже уходят в землю. Да и сама забота об этих лабиринтах способна разительно изменить их размер и форму. Изображение в нефе Шартрского собора и после восьмисот непростых лет выглядит почти так же, как в 1202 году. Но ни один из сохранившихся наружных средневековых лабиринтов не дошел до наших дней в том виде, в каком его создавали. Чтобы сохраниться, все они вынуждены были подвергаться постоянной переделке.

Шекспир, который рос в относительно маленьком городке, был, вероятнее всего, знаком с торфяными лабиринтами. В его пьесах часто встречаются аллюзии на тему лабиринтов, но только в одном отрывке отчетливо и явно говорится непосредственно о британском торфяном лабиринте, и речь в нем идет о том, как легко может исчезнуть тропа под ногами. Это эпизод из первого явления второго действия комедии «Сон в летнюю ночь». Хотя Тесей, правитель афинский, является здесь одним из главных действующих лиц, о его приключениях в лабиринте Миноса на Крите ничего не говорится. Вместо этого речь идет исключительно о британских реалиях. Жалуясь на необыкновенно отвратительную погоду — еще одна британская традиция, — Титания, царица эльфов, говорит о лабиринте, который, вероятно, жителям XVI века был знаком не понаслышке. Она упоминает долгие недели ужасного дождя и сильнейшего ветра. Поля слишком грязны и для весенней пахоты, и для хороводов на природе[31].

Дерн, где играют в мельницу, затоплен.

И лабиринты на лугах зеленых

Заброшены и еле различимы.

Старый торфяный лабиринт на небывало пышной зеленой траве зарастает, всеми заброшенный. Слушатели Титании, очевидно, понимали, о чем она. Кому, в конце концов, охота бегать по грязному лабиринту под беспрестанным водопадом дождя?

«Сон в летнюю ночь», вероятнее всего, поставили на сцене впервые в 1595 году. Специалист по творчеству Шекспира Дж. Б. Харрисон отметил, что за год до того дождь шел чуть ли не все лето напролет, иногда за день выпадало по нескольку дюймов осадков, и так продолжалось с мая по сентябрь. Все, что успело вырасти, сгнило на полях. Летописи тех лет свидетельствуют о том, что подобная погода была здесь чем-то из ряда вон выходящим, а еще тогда же над Англией стояли ужасные туманы. Первые зрители, услышавшие монолог Титании, наверняка согласно кивали в ответ, вспоминая прошлогодние потопы, но точно так же знакомы они должны были быть и с тем, с какой легкостью можно потерять торфяной лабиринт в траве, если им не пользоваться. Да и с игрой в мельницу и зелеными лугами они были знакомы куда лучше, чем древние греки, к которым Титания по сюжету пьесы обращалась.

Интересно, что во многих частях Британии под верхним слоем почвы обнаруживался потрясающей белизны мел. Демонстрация таких меловых линий — древнее народное искусство англичан. За долгие века до того, как в здешних пшеничных полях возникли выстриженные особым образом круги, на склонах британских холмов стали появляться гигантских размеров рисунки из меловых линий. Самый старый из них — утонченно-абстрактная лошадь 360 футов в длину (некоторые предпочитают видеть в ней дракона), растянувшаяся поперек склона холма Аффингтон неподалеку от Оксфорда. Впервые о ней упоминается в записях XII века, но, возможно, она намного старее. Самая выдающаяся меловая фигура — это героических пропорций обнаженный мужчина, размахивающий палицей, — прямо настоящий Геракл — на склоне холма в Серн-Эббасе, графство Дорсет. Хотя можно купить себе открытку, утверждающую, что «Гиганту» полторы тысячи лет, вероятнее всего, он появился здесь в XVII веке. Есть и множество других меловых рисунков, среди которых — карта Австралии рядом с городом Бат, и все они были сделаны по той же технологии, что использовалась для изготовления торфяных лабиринтов, и каждые три-пять лет их необходимо было поправлять. Возможно, именно благодаря тому, что торфяные лабиринты воспринимались почти как живые существа, они нашли такое богатое отражение в народном творчестве. И хотя в XIX веке было принято у всех лабиринтов находить христианские корни (правда, тогда большинство из них называли «путаницами»), почти ни одна из историй не имеет ни малейшего отношения к Христу или церкви. Чаще всего ссылались на то, что все лабиринты были построены рядом с аббатствами, монастырями или другими христианскими учреждениями. В общем, это действительно так. Но в Британии Средних веков и Возрождения любая постройка располагалась недалеко от какого-нибудь места поклонения. И интереснее то, что от сохранившихся торфяных лабиринтов не ближе до церквей, чем до римских развалин — стен разрушенных крепостей и лагерей. На одном широко растиражированном рисунке изображены двое набожных монахов, которые, опустившись на колени, склонив головы и сложив руки в молитве, движутся по тропе торфяного лабиринта. Ее отчетливый узор, повторяющий рисунок церковного лабиринта в Реймсе, позволяет безошибочно угадать в этом лабиринте многократно описанный, но не доживший до наших дней внешний лабиринт в Ноттингемшире в Центральной Англии. Расположенный рядом с посвященными святой Анне источником и часовней 1409 года лабиринт был вспахан и разрушен в 1797 году. Рисунку очень подходит такой древний вид, но на самом деле он был сделан в годы правления королевы Виктории, и представление о том, что монахи «проходили» лабиринт на коленях, — не более чем гипотеза.

На протяжении веков жители Ноттингемшира называли свой лабиринт то Пастушьей путаницей, то — в честь и без того прославленного местного героя — Дорогой Робин Гуда, но никогда — чем-нибудь имени святой Анны. С годами узоры изменялись после многочисленных поправок и переделок, а их название всегда свидетельствовало о том, что к церкви эти лабиринты никакого отношения не имеют: Хижина Юлиана, Мизмейз, Троя, Стены Трои, Город Троя, Девичья Беседка и очень часто — просто Деревенский Лабиринт. И лишь про лабиринт на склоне Сент-Кэтринс-Хилл (холма Святой Екатерины) можно положительно утверждать, что название его имеет религиозные корни.

Хижина Юлиана, одна из самых хорошо сохранившихся (и расположенная удачнее всех уцелевших торфяных лабиринтов), может похвастать всем набором противоречий, необходимых хорошей археологической загадке. Она находится в деревне Алкборо, на высоком утесе, под которым две реки — Трент и Уз — соединяются и образуют реку Хамбер. Хотя это и более окультуренное место, оно все же очень напоминает Акнабрек — горный хребет в Шотландии, покрытый древними изображениями чаши с кольцами. Вдали лежит Йоркшир, и в конце весны — начале лета далекие холмы становятся ярко-желтыми от цветов рапса. Лабиринт вырезан на уступе скалы и состоит из одиннадцати кругов — в шартрском стиле, но он немного больше, чем схожий узор в соборе.

Давайте начнем с самого названия, Хижина Юлиана, Юлиан или Джулиан, — это одна из форм имени Юлий, и в средневековой Британии почти все римское приписывалось Юлию Цезарю. Здесь же поблизости можно обнаружить остатки римских стен, возможно представляющие собой развалины лагеря, который сами римляне называли Аквис. А еще Юлиан — это вариант имени Джиллиан, или Джилл, — фамильярное обращение к любой незнакомой девушке, как Шейла в Австралии или Коллин в Ирландии. Одна из самых распространенных историй о торфяном лабиринте говорит о состязании, где в центре лабиринта стояла девушка, а юноши бежали к ней по тропе лабиринта: кто первый домчит — тому и приз.

В середине xix века один старик из Алкборо записал свои воспоминания о беге по тропинкам лабиринта — «то внутрь, то наружу» — и о том, в какие игры здесь играли в канун Майского дня. Он упоминал ощущение «будто бы что-то невидимое и неведомое убеждает нас в чем-то и помогает нам». Майский день? Любой, кто читал «Золотую ветвь» Джеймса Фрэзера или «Героя с тысячью лиц» Джозефа Кэмпбелла, знает, что эти игры были отголосками весенних обрядов плодородия.

Старейшее упоминание Хижины Юлиана, дошедшее до наших дней, датируется столетием раньше — началом XVIII века. Авраам де ла Прим, которого часто называли также «йоркширским антикваром», писал в период между 1671 и 1704 годами о том, что в шести милях от Хижины Юлиана, в Эпплби находится еще один лабиринт, под названием Стены Трои. И тот и другой, по словам антиквара, были площадками для римских игр, а холмы вокруг них предназначены были для зрителей, которые сидели и наблюдали за соревнованиями. О каких именно соревнованиях идет речь, он не уточняет, но вероятнее всего, это были бега. Еще одна классическая аллюзия: другой Юлиус (или Юл) был сыном Энея, тем самым мальчиком, который участвовал в Троянских играх, описанных в пятой книге «Энеиды» Вергилия. Но, честно говоря, слишком уж это замысловатое объяснение того, откуда у лабиринта появилось такое название.

Бенедиктинский монастырский дом находился в непосредственной близости от лабиринта между 1080 и 1220 годами, и, возможно, монахи и были его создателями. Есть и еще одно объяснение возникновения лабиринта: якобы его построил (или поручил построить) рыцарь, замешанный в убийстве Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, совершенном в 1170 году прямо в его соборе. Епитимья за преступление заключалась в том, чтобы предпринять паломничество в Иерусалим, но, поскольку рыцарь счел такое паломничество невозможным — или просто-напросто чересчур опасным, если учесть всех этих крестоносцев, — он решил в виде компенсации построить лабиринт. Но такое объяснение может оказаться несостоятельным, если принять во внимание то, что шартрский лабиринт появился приблизительно в 1220 (а может, даже и в 1202) году.

Протекающие поблизости реки тоже прибавляют загадочности легенде. Святой по имени Юлиан в действительности существовал в Средние века — это был человек благородного происхождения и заядлый охотник, построивший знаменитое лесное жилище. Легенда рассказывает, как однажды, по нелепой случайности, Юлиан убил своих родителей. Существует предположение, что он неожиданно вернулся домой с охоты и обнаружил пару в своей постели. Посчитав, что это жена ему изменяет, он убил их, не посмотрев, кто же это такие. К несчастью, то были его родители, нагрянувшие без предупреждения и получившие от гостеприимной жены Юлиана лучшую постель в доме. Юлиан расплатился за содеянное тем, что построил лесную хижину, укрытие неподалеку от речного брода, желая предоставить место для отдыха усталым путникам. (Один из них окажется прокаженным, но это совсем другая история.) В результате прощенный Юлиан стал святым покровителем содержателей постоялых дворов. Правда, трудно поверить в то, чтобы лабиринт и место для отдыха находились в одном и том же месте, и к тому же никакого брода здесь нигде поблизости нет.

Существует и еще одна, не менее сомнительная речная история, которая сильно попахивает ложной мифологией xix века и популярными тогда высокохудожественными туристическими путеводителями. Согласно этой легенде, речной бог или дух — у него даже есть имя, Гур — так сильно ненавидел христианский лабиринт (возможно, он верил в сказку о страдающем от осознания своей вины рыцаре) и толпы паломников, которые его посещают, что наслал одновременно наводнение и сильнейший шквал — чтобы смыть лабиринт. Хижина на высокой горе осталась невредимой, но по сей день каждую весну поток воды, известный под именем Шквал с Трента, с ревом проносится по речной долине — но ему никак не удается смыть того, на что он был изначально нацелен.

Ключевые моменты всех историй о с Хижине Юлиана связаны и с другими торфяными лабиринтами: место, напоминающее о древности, бег, игры, епитимья и доступная девушка. Есть и другое ключевое понятие, которое невозможно игнорировать, — повторяющиеся ассоциации лабиринта с городом. Точно так же, как Юлиан может быть лингвистической вариацией имени Джиллиан, bower (дом) вполне мог бы оказаться искаженным burgh или borough («бург») — словом, означающим «город» или «защищенное место» и присутствующим в названиях многих географических названий — Питсбург, Эдинбург и городок (borough) Бруклин. И точно так же — близлежащий Алкборо (с borough на конце). К концу xvii века Джон Обри, антиквар, увлекающийся разными «диковинами» — в том числе и такими, которые имели отношение к человеческим поступкам и достижениям, использовал слово borough как синоним «лабиринта».

К концу XIX века мировой судья в Алкборо, который несколько раз наблюдал за тем, как по его наказу «дом» подравнивали и заново срезали дерн, знал, насколько хрупкая конструкция — лабиринт. Поэтому-то он и решил позаботиться о том, чтобы узор сохранили в каком-нибудь более долговечном материале, чем дерн. После того как в 1887 году была переустроена местная англиканская церковь Иоанна Крестителя, Джеймс Гултон Констебл из Уолкот-холла — местный мировой судья, упоминаемый также как «владелец поместья», разместил на новом полу церковного крыльца уменьшенную, но зато каменную копию лабиринта. Этот же дизайн повторяется здесь и на витражном окне над алтарем — совсем маленький, но зато разместившийся высоко надо всеми, и спустя годы прихожанки станут мастерить кружево, изображающее «дом», и украшать ими улицы. А буквально через дорогу, на кладбище, шартрский лабиринт красуется на металлическом диске в центре каменного креста над могилой Гултона Констебла. И в связи со всем этим можно сказать, что Алкборо — одна из самых «лабиринтовых» деревень в Англии.

Другие одиннадцатикруговые торфяные лабиринты в шартрском стиле, которые встречаются в Англии, во многом похожи на Хижину Юлиана. В Уинге — маленькой деревне в графстве Ратленд, лабиринт xvii века диаметром 50 футов одно время соседствовал с древним курганом или холмом, в путеводителе 1901 года описанном как «плоский сверху и чашеобразный». Курган, по рассказам современников, был 70 футов в диаметре и 4 футов в высоту, и публика наблюдала с него, как с трибуны, за лабиринтными состязаниями. Лабиринт Мизмейз в Бреморе (Солсбери) — это монастырский вариант лабиринта из Алкборо. Он находится в прекрасном месте — в лесу, на высоком холме. Говорят, его построили монахи из местного монастыря Святого Архангела Михаила, основанного в XII веке и распущенного в XVII, — но по другой легенде, лабиринт с помощью посоха выкопал от нечего делать местный пастух.

И здесь не обошлось без историй о кающихся грешниках, которые проходили Мизмейз на коленях, но несметное количество осколков глиняной посуды XIII и XIV веков, до сих пор обнаруживаемых рядом с лабиринтом, свидетельствует скорее о более праздничном его применении. Чаще всего о нем рассказывают историю, которая, вероятно, относится к намного более позднему периоду: что лабиринт можно пробежать за то же количество времени, которое требуется, чтобы домчаться бегом от лабиринта до холма Гэллоуз в трех милях оттуда. Уж очень похоже на один из многочисленных поводов побиться об заклад за кружкой пива незадолго до закрытия питейного заведения. В связи с лабиринтом в Бреморе рассказывают и еще кое-что интересное — но о временах уже куда более поздних. Последние недели перед высадкой американских войск генерал Джордж С. Паттон, пребывавший в опале за то, что в госпитале на Сицилии ударил раненого солдата, провел в Бреморском замке — владениях, на которых и располагался лабиринт. (Таким, каким мы привыкли видеть его сейчас, Мизмейз стал в 1783 году, когда сэр Эдвард Халс, владелец поместья, велел его переделать.) А что, если и генерал преодолел около мили старой фермерской дороги, забрался на холм, прошел лабиринт и постоял на бугорке в его центре? Он был известен своей нетерпеливостью, но, с другой стороны, его завораживали древние места вроде Карфагена. Возможно, он проделал это из желания покаяться. И может, даже не прошел лабиринт, а пробежал его бегом.

Авторство еще одного «мизмейза», на этот раз — на Сент-Кэтринс-Хилл под Винчестером, приписывают (по крайней мере, согласно одной легенде) семнадцатилетнему ученику, работящему юноше с трагичной судьбой. «Мизмейз» — общее название для торфяных лабиринтов в Южной Англии и, если верить этой давней истории, студент Винчестерского колледжа — старейшей государственной школы в Британии — совершил некий проступок, за который был наказан и оставлен в школе на праздник Троицы (седьмая неделя после Пасхи, популярное время для совершения обряда крещения). Таким образом, когда все его соученики были распущены по домам на весенние каникулы, юноша вынужден был остаться в здании колледжа. И вот — то ли для того чтобы чем-то занять время, то ли для демонстрации покаяния — он перешел через реку Итчин за зданием школы, забрался на холм, который был виден из города, и там вырезал единственный в Англии квадратный торфяной лабиринт. Поблизости, в персиковой роще, находилась ныне разрушенная часовня xi века, построенная в честь Екатерины Александрийской, покровительницы прях и колесных мастеров. Ну а затем — очевидно, когда свободного времени уже не осталось — студент сочинил школьную песню Dulce Domum («Милый дом»), после чего, согласно некоторым, но не всем вариантам легенды, утопился в Итчине.

Здесь много знакомых элементов: в первую очередь, конечно, покаяние и церковь по соседству. Еще — то, что церковь построена в пределах рва, окружающего крепость железного века — точно так же как и римский лагерь рядом с Хижиной Юлиана. Кроме того, традиционные состязания в беге. Путеводитель, опубликованный в 1794 году, описывает «Мизмейз» как «очень сложную и запутанную тропу, очень плотно покрывающую большую площадь земли». Этот лабиринт к тому же, по словам путеводителя, был «обычной игровой площадкой при школе». В частности, дети играли здесь в раскручивание лабиринта»: мальчики стартовали из центра и по разматывающейся тропе бежали к выходу. Об участии в игре девочек ничего не говорится, но дерн предположительно срезался весной, в неделю, оканчивающуюся «белым воскресеньем» — так этот день назвали в честь девственно белых крестильных одежд.


Одна из первых (сделанная в 1920-х гг.) зарисовка лабиринта на Сент-Кэтринс-Хилл в Винчестере, автор — У. X. Мэтьюз


История об ученике — хороший пример того, как лабиринт способен перетянуть на себя другие местные легенды. В старинном изложении истории Винчестерского колледжа преподобным Х.К. Адамсом, викарием Драй Сэндфорда, мы узнаем, что безымянный юноша и в самом деле был в наказание оставлен в школе и там, по версии, в подлинности которой викарий сильно сомневается, был прикован не то к дереву, не то к столбу, где и написал слова к Dulce Domum, а потом совсем зачах и умер от сердечного приступа в последний день каникул. Викарий предпочитает версию, согласно которой юношу просто видели сидящим под деревом на берегу Итчина — он писал там свое стихотворение. Так или иначе, в основу песни лег популярный мотив, довольно веселый, который сочинил Джон Рединг, не имевший ни малейшего отношения к Винчестеру, но пребывавший «на пике своей славы в годы правления Вильгельма ш» (1689–1703). Поскольку ни легенда об утопшем юноше, ни холм Святой Екатерины в истории колледжа не упоминаются, вероятнее всего, эти романтические подробности появились уже в xix веке. Молодые мертвые поэты, как и суицидальные барышни, были в те времена распространенным увлечением.

Впрочем, и без привлекательной темы смерти легко увидеть, откуда могла появиться связь «Мизмейза» с неким юношей. Хотя до нас дошла уже более поздняя версия, вырезанная в 1833 году, когда лабиринт стал не только крупнее, но, возможно, еще и более квадратным, чем был изначально (сейчас его размеры — примерно 86 на 90 футов), его тропа движется по искривленным, нечетким линиям. Очень может быть, что они напомнили кому-то неопрятный набросок из школьной тетради.

Еще одна отличительная черта тропы «Мизмейза» — то, что она сама является рвом, в то время как в большинстве остальных торфяных лабиринтов тропу представляет собой та область, с которой дерн не был срезан. На Сент-Кэтринс-Хилл, для того чтобы пройти лабиринт, нужно двигаться по вырезанной траншее, по обеим сторонам от которой — высокий, несрезанный дерн. Когда У.Х. Мэтьюз в 1922 году опубликовал свое новаторское исследование лабиринтов, он предположил, что лабиринт получился таким по ошибке, и винить в этом следует губернатора Винчестера, под чьим руководством в 1833-м проходил процесс восстановления вырезанной тропы. Но обнаруженный позже план 1710 года показывает, что тропа здесь и задумывалась в виде вырезанной траншеи. Этим она напоминает маленький лабиринт на стене собора в Лукке, на котором прихожане могут пальцами следить за дорогой Тесея по вырезанной в камне бороздке.

Тропа еще одного торфяного лабиринта тоже опущена, а с прошлого века — еще и выложена кирпичом и тянется почти целую милю — выходит, что это самый большой лабиринт в Англии. Он называется Городским лабиринтом и находится на общинной земле деревни Саффрон-Уолден, к северо-востоку от Лондона, в Эссексе. Узор лабиринта напоминает изображенный на полу в Реймсском соборе, а также Дорогу Робин Гуда в Ноттингемшире — оба этих лабиринта до наших дней не сохранились.


Торфяной лабиринт в Саффрон-Уолдене (Англия)


Как и оба этих рисунка, Городской лабиринт представляет собой круг с подковообразными «наростами» (которые называют по-разному — бастионами, башнями, ушками или гармошками) на северо-восточной, юго-восточной, юго-западной и северо-западной сторонах. По сравнению с другими торфяными лабиринтами он просто огромен. В нем семнадцать кругов, на шесть больше, чем в Шартре и Реймсе, расстояние от края до края — около до футов, а от угла до угла — 138. Бастионы нависают над высокими обрывистыми насыпями, а на небольшом холме в центре (в посленаполеоновском XIX веке названном «Ватерлоо») когда-то рос гигантский ясень. Впервые этот лабиринт упоминается в 1699 году, когда в деревенских документах отмечается, что Гильдия Святой Троицы уплатила пятнадцать шиллингов за то, чтобы его вырезали заново — а значит, он, вероятно, был достаточно старым, чтобы зарасти. Легенда гласит — и аэрофотосъемка подтверждает, что, возможно, так оно и было, — что еще более старый лабиринт находился в свое время ближе к центру общинной земли.

Гильдия Святой Троицы представляла собой организацию ремесленников с религиозными устремлениями, основанную в xv веке, — возможно, ее члены и использовали лабиринт в религиозных целях, но сохранившаяся информация свидетельствует лишь о мирском использовании. Цитата из сборника рукописей конца XVIII века звучит так:

«Лабиринт в Саффрон-Уолдене — место встреч молодежи этой местности. У них есть набор правил для прохождения лабиринта, и часто здесь выигрываются или проигрываются галлоны пива.

Одно время лабиринт использовали местные парочки: девушка стояла в центре, который назывался «Дом», а юноша пытался добраться до нее как можно быстрее и не споткнуться». О том, разыгрывались ли в этом состязании еще и галлоны пива, ничего не сообщается.


Набросок 1920-х годов, изображающий узор торфяного лабиринта «Город Троя» в Сомертоне, (Англия)


Несмотря на то что план лабиринта явно имел христианские корни, нет никаких твердых свидетельств того, что к его созданию имеют отношение монахи или какая-нибудь другая религиозная группа. На самом деле, в отличие от Дороги Робин Гуда, на которую по всем другим статьям этот лабиринт очень похож, здесь в дерне не было вырезано изображений креста. На Дороге, расположенной рядом с чудотворным источником, каждый бастион сопровождал вырезанный в дерне крест, направленный к центру. Как гласит легенда, лабиринт был вырыт не то сапожниками, не то отставными солдатами — как отмечал Найджел Пенник, две эти категории не исключают друг друга. Сапожникам приписывают авторство нескольких ныне утерянных лабиринтов, среди которых самый богатый на документацию — лабиринт Дорога Сапожника, построенный в Шрусбери на земле, принадлежавшей Патриотической компании сапожников. Вероятнее всего, он относился к 1598 году. И очень может быть, что построен он был как увеселительный аттракцион для заманивания клиентуры — ведь рядом располагалась «беседка», где торговали обувью и члены гильдии «веселились». Рисунков Дороги не сохранилось, но возможно, она имела восьмиугольную форму, поскольку огороженное под нее место было восьмигранным. Найджел Пенник приводит цитату из некоего источника, где говорится, что в центре Дороги — изображение «гигантской головы» (Минотавра?), и бегуны (ведь это были состязания в беге), достигнув центра, старались прыгнуть обеими ногами на глаза гиганта. Ученый также добавляет, что почти точно такой же лабиринт был, похоже, построен и сапожниками Померании в Германии или Польше — в зависимости от даты вашей карты. Дорога Сапожника была уничтожена в 1796 году — для того чтобы на освободившемся месте можно было построить ветряную мельницу.

Два совпадения — если это действительно всего лишь совпадения — уже заслуживают внимания. Первое: витражное окно Шартрского собора, подаренное гильдией сапожников и изображающее историю Доброго Самаритянина, расположено рядом с лабиринтом, на его южной стороне. Второе: День сапожника — вторник после Троицына дня, того самого дня, когда винчестерский ученик предположительно строил свой лабиринт.

Пастухи — еще одна группа, которую исторически связывают с торфяными лабиринтами. В одной валлийской книге, опубликованной в 1740 году, сказано, что здешние пастухи вырезают замысловатые узоры в дерне, которые называют caerdroias, и это переводят по-разному — то Город Троя, то Город Поворотов. В 1858 году какой-то англичанин написал, что люди по-прежнему этим занимаются. А в одной восточногерманской легенде (ведь в Германии было несколько собственных торфяных лабиринтов) говорится, что пастухи роют лабиринты посохом. (А вот, говорят, в Шотландии заскучавшие пастухи использовали посохи в качестве клюшки и так изобрели игру в гольф.) О пастухах еще со времен древних греков у людей сложился очень романтический стереотип, и некоторые полагали, что постройка лабиринтов и бег по ним — для пастухов совершенно естественное занятие. У. X. Мэтьюз приводит строки из написанного в xvii веке стихотворения Томаса Рэндольфа, в котором бранит усталого — а возможно, просто ленивого пастуха, уснувшего под кустом вместо того, чтобы заниматься чем следует. Ведь не спать ему следует, а «свирель настроив, песни распевать / Или проворно через лабиринт бежать».

Дорога Робин Гуда сначала называлась Пастушьим лабиринтом по более прозаичной причине: пастух, который присматривал за отарой, заодно заботился и о лабиринте. Что же до смены названия, то она произошла в XVIII веке, когда «реликвии» Робин Гуда — такие, как его стул, — были выставлены в лабиринте в качестве приманки для туристов.

С приходом христианского Средневековья классический критский лабиринт вышел из моды, но оба уцелевших до наших дней британских торфяных лабиринта — критские, и названы в честь Трои. Но двух более непохожих друг на друга лабиринтов просто не найти!

Лабиринт под названием «Троя» в оксфордском Сомертоне — огромное сооружение. Его размеры — приблизительно 60 футов на 51, в нем целых пятнадцать кругов, и находится он в частных владениях. Он всегда был закрыт для посторонних глаз — посетителям без особого разрешения увидеть лабиринт нельзя, и единственный намек на то, что же там спрятано за деревьями — маленькая табличка на фермерской постройке через дорогу с надписью «ТРОЯ». Троей зовется ферма, которая, как и лабиринт «Троя», была построена предположительно в XVI веке. Лабиринт, вероятно, был лишь частью намного более крупной садовой группы, состоящей из нескольких разных ботанических композиций, или растительных групп, а также симметрично посаженных фруктовых деревьев. Троя определенно создавалась для чего-то более масштабного, чем тесное ухоженное пространство, которое она теперь занимает. Кроме того что в этом лабиринте необычное число кругов и что он никогда не был открыт для посетителей, Троя еще и правосторонний лабиринт. То есть в начале пути здесь нужно поворачивать не налево, как в большинстве лабиринтов, а направо.

Лабиринт «Город Троя» рядом с деревней Дэлби на холмах Северного Йоркшира — маленький и круглый (около 26 футов в диаметре), прямо игрушечный. Он разбит на обочине дороги, левосторонен и состоит из семи кругов. Далеко на юге, когда позволяют погодные условия, отсюда можно разглядеть шпиль собора в Йорке. Если лабиринт в Сомертоне — образец стабильности и традиционности, то Город Троя в Дэлби — нечто почти современное и гротескное. Он был вырыт году в 1900-м на смену лабиринту 1860-х, разрушенному, как полагают, повозками, которые, спасаясь от луж, заезжали на обочину. Говорят, второй вариант скопировали с того же рисунка на двери сарая (нынче утерянной), который вдохновил местных умельцев на создание первого. Впрочем, есть и другая версия, согласно которой дверь потеряли еще раньше, и замену вырезали по газетной иллюстрации.

Но кто бы ни вырыл этот лабиринт, он был бегуном. Тропа вырезана так, что повороты укреплены внутри — так удобнее заворачивать на большой скорости. Это не могло быть местной легендой, но, поскольку в по крайней мере одной книге говорится, что пробежать лабиринт девять раз подряд — значит навлечь на себя беду, уже одного этого факта, пожалуй, хватило бы, чтобы создать ее. Когда-то в середине Городского лабиринта Саффрона-Уолдена рос ясень, но это традиция скорее немецких лабиринтов. В британских же середина обычно пустует, за исключением одного, на краю деревенского луга в Хилтоне, графство Кембриджшир. Этот лабиринт — кстати, один из немногих в Англии не имеющий собственного имени — был в свое время вариацией одиннадцатикругового шартрского дизайна. До начала XII века он определенно оставался таким, но потом в какой-то момент несколько центральных кругов были срезаны. Возможно, ближе к центру повороты становились слишком круты, и их было очень сложно вырезать — и вот теперь кругов здесь осталось только девять. В центре здесь установлена квадратная колонна, на верхушке которой лежит каменный шар, — вся конструкция составляет около 12 футов в высоту и была воздвигнута в память о некоем Уильяме Спэрроу. На северной стороне колонны когда-то были солнечные часы (теперь их там нет), а на противоположной написано на английском о том, что Спэрроу умер в 1729 году в возрасте 88 лет. И еще есть приписка на битой дождями и ветрами латыни — об истинной причине создания этого памятника: в 1660 году, в возрасте 19 лет, он срезал круги (gyros)Наш сайт является помещением библиотеки. На основании Федерального закона Российской федерации "Об авторском и смежных правах" (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ) копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений размещенных на данной библиотеке категорически запрешен. Все материалы представлены исключительно в ознакомительных целях.

Copyright © UniversalInternetLibrary.ru - читать книги бесплатно


Источник: http://www.universalinternetlibrary.ru/book/69342/chitat_knigu.shtml


Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы

Своими руками клетка для крысы